***************

несколько раз за утро я видел машины с арабскими номерами, через каждые двадцать километров у дороги красовались рекламные щиты на испанском, английском и арабском, приглашающие купить билет на паром Альхесирас — Сеута в оборудованных поблизости маленьких офисах. На одной из заправок прямо передо мной из автомобиля вывалило целое марокканское семейство: пока машина заправлялась, тучная женщина пронзительно покрикивала на выводок своих смуглых детей, а папаша чинно прогуливался взад - вперед, перебирая четки. В своих халатах с островерхими капюшонами и кожаных тапках с загнутыми вверх носами они совершенно не вписывались в южно-испанскую реальность и выглядели как статисты, возвращающиеся со съемочной площадки.
Минут через десять после отъезда арабской массовки я уже ехал в Альхесирас в не менее живописной компании: за рулем Жак — худощавый француз лет тридцати, под два метра ростом с парой десятков серег в ушах и бровях, виски выбриты, на макушке волосы ниже плеч. Рядом его бабушка — божий одуванчик, 82 года от роду, милейшая старушка. Несмотря на свой возраст все прекрасно понимает, видит и слышит, представилась Катюшей. По дороге выяснилось, что в Альхесирасе они вместе с машиной погрузятся на паром до Сеуты (испанский анклав на африканском берегу), откуда поедут в гости к папе Жака в столицу Марокко, город Рабат. Если бы у меня даже была возможность самому разрабатывать маршруты для попутных автомобилей, вряд ли получилось бы придумать что-нибудь лучшее. Меня французы согласились взять с собой, тонко намекнув, что билет на паром (14$) я буду покупать себе сам (“...знаешь, нас троих вряд ли пустят по двум билетам...”).
Всю дорогу Жак слушал музыку (угадайте, какую и на какой громкости), Катя не проявляла ни малейшего признака недовольства этим вылетавшим из колонок гитарным скрежетом и время от времени в такт постукивала пальцами по передней панели. Когда зашла речь о музыке, она радостно заявила:
— Жак тоже в группе играет, у меня запись с собой есть! — достала из своей аккуратненькой дамской сумочки кассету и гитарный скрежет стал еще агрессивнее.

Швартовка, берег, по указателям — через Сеуту к таможне. Там начинается настоящий Советский Союз: прибывшие с этим паромом французы, испанцы, англичане и т. д. и т. п., покинув свои машины и мотоциклы, поспешно устремляются занять место в настоящей ОЧЕРЕДИ к единственному окошку с неспешными пограничниками. Наблюдая за происходящим, я лишний раз убеждаюсь, что Африку с Россией много чего роднит. (Вы сами, созерцая из окна пригородной электрички горы мусора, сугробами растянувшиеся вдоль железнодорожного полотна, никогда не задумывались, в какой другой части света подобная картина смотрится так же естественно?). Под палящим африканским солнцем непуганые представители Западной цивилизации проходят ускоренный курс молодого бойца в очереди к пивному ларьку и, через полчаса тренинга освоившись в новой обстановке и избавившись от комплексов, уже вовсю выталкивают вновь прибывших недавно отлучившихся с криками: “Гражданин, вас тут не стояло”. А народ, надо сказать, преимущественно крепкий, кровь с молоком — чуть ли ни каждый второй на своем четырехприводном джипе собрался Сахару покорять.
Мои же мечтания на данную тему (в паспорте стоит виза Мавритании, а въезд в Сенегал для россиян теперь свободный), начинают постепенно таять. Я еще с утра часа три простоял с непокрытой головой под палящим испанским солнцем, и теперь начал медленно сползать вниз по стенке: непривычно ватные ноги уже не хотят стоять, в звенящей голове появляются самые неожиданные мысли, часто дышу широко открытым ртом.
Но вот зато что в Африке хорошо — так это прохлада в тени. У нас такого контраста температур при жаре не наблюдается, а там очень даже ощутимо. Посидел 5 минут “в холодочке” и снова свеж и бодр как молодой редис. И все наладилось, и очередь подошла и паспорт мне проштамповали, и вот мы уже и в Марокко.
Вообще, путешествуя по земле, редко сталкиваешься с контрастами, все изменения в облике внешнего мира происходят обычно постепенно и поступательно. Здесь же ситуация совсем иная. В первые минуты, оказавшись за марокканской таможней, понимаешь, что попал как бы в параллельный мир. Тем разительнее контраст, что ландшафт остается южно-испанским, а наполняющие его компоненты резко стали неузнаваемыми. И ритм жизни другой, замедленный. Все как-то без спешки, с достоинством.
Мужики степенно заседают в кафе, мальчишки пасут вдоль дороги коз, покачивая полными бедрами под своими просторными халатами шагают, шаркая тапками на босу ногу, покорные восточные женщины. На гладком склоне изумрудного холма два седобородых старика в белоснежных бурнусах с островерхими капюшонами выглядят настолько высокохудожественно, что скорее напоминают объемную голограмму со средневековой арабской миниатюры.
В полях — допотопные тракторы, среди домов высятся башни минаретов, большинство людей одето не по европейскому образцу, а соответственно арабской традиции. (Когда, вернувшись в Москву, я рассказывал знакомым о своей поездке, выяснилось, что в представлении некоторых из них Африка населена исключительно чернокожими. Это не так, Северную Африку населяют арабы и берберы.)
Солнце садилось, слева от дороги, то увеличиваясь, то уменьшаясь, по зеленым холмам мягко скользила тень нашего “Ситроена”, курс — на Рабат. В городе мы оказались уже поздно вечером. На французское гостеприимство я возлагал большие надежды. За стеклом — огни ночных улиц.
— ...Так где тебя высадить?
Как где высадить? В гости меня надо к себе пригласить! Как бы это тебе, недогадливому, объяснить подоходчивее?
— Не знаю. Я в Рабате никогда не был, даже не представляю, куда тут сейчас, на ночь глядя, можно податься. Так что решай сам.
Через несколько минут мы останавливаемся, судя по оживленному движению вокруг, где-то в центре.
— Здесь хорошее место, рядом вокзал и много гостиниц.
Ну, правильно... Прослушав краткий цикл рассказов о путешествиях автостопом по Средней Азии и зимнему Кавказу вряд ли кто-нибудь усомнится в том, что ты в состоянии сам о себе позаботиться. (Поймите, я очень хотел в Марокко, но ведь так непросто сделать шаг в неизвестность из уютного старенького “Ситроена” с единственными знакомыми тебе людьми на этом континенте).
Машина скрылась за поворотом, оставив меня одного на центральной площади столицы североафриканского государства. Все характеристики, которыми обладал этот мир полдня назад, изменились: звуки, запахи, температура воздуха, архитектура, надписи, автомобили, люди, цвет их кожи, одежда, речь... Новый уровень, новый кадр — в который раз ощущаю себя персонажем и единственным зрителем захватывающего фильма или компьютерной игры с потрясающе правдоподобными спецэффектами.
На крыше гостиницы напротив — ярко освященный циферблат со стрелками. Я перевел свои часы, отсчет местного времени начался. Сел в центре площади, у фонтана, открыл путеводитель, нашел это место на карте города. Что дальше? Глаза закрываются, надо идти искать ночлег.
За два последних года путешествий я платил за ночлег только однажды (в чайхане под Аральском), и ценами на гостиницы в Марокко как-то не интересовался. Ладно, посмотрим: Рабат, гостиницы... 4 доллара в сутки! И с этого момента жизнь стала налаживаться.
Через 20 минут в номере “отеля” с колоритным названием “Мамуния” я уже заканчивал свой поздний ужин. В соседней лавке помимо прочей еды купил еще вареных яиц, которые, как выяснилось, продаются здесь в любом магазине.

Рабат

Надо сказать, что изначально в Рабат я заезжать не собирался, в программе были Марракеш и Фес. Но во-первых я не мог упустить возможность проехать полпути до Марракеша (хотя это была не самая короткая дорога) с дружелюбными французами (кто знает, что там арабы думают по поводу автостопа), а во-вторых, как вы сами уже знаете, до последней минуты рассчитывал попасть в гости со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как бы то ни было, проснулся я на следующее утро в Рабате и долго лежал, блаженно потягиваясь в мягкой кровати, прислушиваясь к доносившимся с улицы крикам детей и муэдзина. Приняв душ, отправился погулять по городу с намерением через пару часов зайти за рюкзаком и ехать в Марракеш...
...В Рабате я провел два с половиной дня, и это было замечательно. Все вокруг оказалось настолько родным (египетско-саудовские воспоминания нахлынули волной), что я тут же осознал, чего именно мне так не хватало в последние годы, и с удовольствием погрузился в размеренную, неспешную арабскую жизнь. Бродил по рынкам и улицам старого города, по берегу океана, подолгу сидел в кофейнях и закусочных: знакомился с арабами, наблюдал, как на улице идет своим чередом жизнь и смотрел телевизор. (Арабское телевидение — вообще отдельная тема: наивные рекламы, десятилетней давности японские мультики с переводом, местные гротескные сериалы — просто песня. У ведущего по лбу запросто может ползать муха, телеведущая, объявляя прогноз погоды: “Завтра, если на то будет воля Аллаха, в Рабате +28...”, на время молитв трансляция чего бы то ни было прерывается и включается ролик, где показывают главную мечеть страны и транслируют призыв к молитве).

Рабат — Марракеш

В Марокко все очень дешево, и я тратил деньги, не вдаваясь в подсчеты. Эта возможность дарила новую грань свободы и, расслабившись в первый же день, я вообще не напрягался те две с половиной недели, которые провел в Марокко (за это время потратил примерно 150$). Состояние моей безмятежной радости не нарушалось практически ничем: я никуда не торопился, не был озабочен вопросами экономии, чувствовал себя прекрасно, абсолютно все, что я делал, было мне в кайф, все что я видел, было ново, невероятно красиво и в то же время очень хорошо мне понятно. Сомнения оставались только по поводу автостопа: поймут ли меня здешние водители, думал я, выходя с рюкзаком за плечами из Рабата. Переведенное вчера при помощи англоязычного знакомого на арабский “говорящее письмо” (набор фраз, необходимых для общения с водителем), ждало момента своего боевого крещения. На мой английский рассчитывать не приходилось, т. к. местное население практически поголовно говорит по-французски, я же в этой области бессилен.
Как и в случае с деньгами, вопрос с автостопом решился незамедлительно и наилучшим образом. Первый же автомобиль не колымажного типа, удостоившийся моего внимания и поднятия руки, немедленно затормозил, сбросив скорость. Дверь гостеприимно распахнулась, беседа при помощи чудо-разговорника состоялась. Услышав, что я студент, приехал стопом из России и проезд оплачивать не намерен, молодой марокканский хлопец в костюме молодого русского бандита (тренировочный костюмчик, кроссовочки, золотая цепь с якорный канат толщиной) вполне искренне порадовался моим успехам и пригласил ехать с ним до Касабланки. От предложения за компанию покурить гашиша я вежливо отказался, и под песни вездесущего Таркана (Ой, мама, шикадам!) мы понеслись по долинам и по взгорьям на юг, в сторону Марракеша.
За неполных три недели путешествий по Марокко я регулярно отказывался покурить гашиша (от лукавого это) и по стране ездил исключительно стопом (в сто раз интереснее, чем рейсовым транспортом). Только дважды меня отказывались везти без денег. Я без тени сожаления прощался с несговорчивыми водителями и оба раза через 5 минут уезжал с отличными ребятами, которые везли дальше, быстрее и говорили по-английски, что способствовало налаживанию дружеской беседы и расширению как моего, так и их кругозора. Междугородние такси я не стопил, чаще они стопились сами и не раз бывало, что, узнав мою историю, таксисты вызывались подвезти не наживы ради, а, видимо, чтобы было о чем рассказать на старости лет внукам.
В ночной Марракеш я въезжал с офицером ВДВ-шником, который в пути поведал много чего интересного, с жаром рассказывал о жене и детях, а на мой вопрос о военной доктрине Марокко по отношению к горячему восточному соседу — Алжиру, ответил культовой фразой:
— Наш мир всегда готов к войне!
При въезде в город он заскочил за любовницей (это неверную жену муж по законам ислама может убить, застукав ее с любовником, и ему ничего не будет, у неверных мужей жизнь попроще), а меня высадил в квартале гостиниц в старом городе, как я и просил. На дворе ночь-полночь, но на карте в путеводителе гостиницы обозначены довольно-таки кучно, так что даже при большом желании не найти их почти невозможно. Выбрав на карте понравившееся название, начинаю ориентирование на местности и углубляюсь в лабиринты глинобитных улиц, лишний раз задумываясь о виртуальности всего происходящего (тот, кто хотя бы раз бродил по мрачным лабиринтам DOOM-а, меня, наверное, поймет).
Это я только на следующий день узнал, что в Австралии, Америке и, самое главное, в Европе сейчас школьные каникулы, и поэтому Марракеш набит недорослями-туристами по самое не балуй. Но ночью-то я этого еще не знал, и поэтому уже на пятой минуте блужданий мое утомленное сознание отказалось воспринимать происходящее вокруг как реальность и остановилось на определении “кошмар наяву”. Преследуемый порождаемыми мраком толпами аборигенов, на всех языках мира уговаривающих меня купить самый дивный в мире гашиш и пройти в “вери чип хоутел, спешал прайс фо ю, вери гуд”, я обошел все гостиницы в округе и в результате понял, что МЕСТ НЕТ НИГДЕ. Не в состоянии продолжать поиски в столь деморализующей атмосфере, я вернулся к облюбованной гостинице, и, уплатив на входе 2 доллара, пошел спать на крышу, где сразу же был приглашен компанией французских хиппи (живших там уже неделю) попить красного вина под разговоры о жизни.

Марракеш

На следующее утро я нашел на соседней улице освободившийся номер и перебрался туда, а к французам потом еще не раз заходил посидеть в душевной компании (в некоторый момент сквозь буйство происходящих событий начинаешь осознавать собственное одиночество и испытывать потребность в общении со знакомыми людьми).
А оказался Марракеш, наверное, самым интересным городом из всех, что я видел прежде. Вот уж где действительно все иначе и реальность теряет знакомые черты, на смену которым приходят ожившие сцены из “Сказок 1001 ночи”. Готовясь к поездке, я в Москве и особенно в библиотеке Королевского Географического Общества в Лондоне просмотрел множество книг о Марокко с огромным количеством замечательных иллюстраций. Несмотря на это, оказавшись в Марокко, я увидел массу вещей и явлений, о существовании которых даже и не подозревал. Например, одним из самых ярких воспоминаний этой поездки стали бесконечные прогулки по старым глинобитным кварталам городов — мединам, о сущности которых я до этого имел весьма смутные представления. Это настоящие лабиринты, нескончаемые хитросплетения улиц, живущие своей средневековой жизнью, в которую можно окунуться, заглянуть, потрогать руками. Интереснее всего, наверное, в оранжевом Марракеше (медина каждого из городов окрашена в свой цвет, Фес — белый, Мекнес — желтый, а Марракеш — оранжевый). Продравшись сквозь гвалт и суету крытых тростниковыми циновками улиц торгового квартала с запахами новой кожи, крикливыми продавцами-зазывалами, свисающими с домов коврами, попадаешь на улицу кузнецов, а отшагав в такт ее чеканному ритму, оказываешься в квартале столяров, где привыкшие уже к терпкому аромату свежеструганного кедра пацаны осколками стекол вырезают тонкие ажурные орнаменты на заготовках столешниц и полок.
Кругом снуют люди — кто за покупками, кто с покупками, кто везет на тележке кожи или дерево в мастерскую, кто на такой же тележке из той же мастерской вывозит мусор. Бесконечное разнообразие цветов и видов национального костюма, как мужского, так и женского. Среди всего этого мелькают состоятельные обладатели мопедов, причем среди них масса женщин! Представьте себе Зульфию из “Белого солнца пустыни”, проносящуюся по узким глинобитным улочкам древнего города в своей парандже на ревущем мопеде. При этом всего лишь один шаг, и из суеты, шума и зноя улицы вы попадаете в тихую прохладу кафе, где, заняв место за столиком, из участника событий становитесь наблюдателем происходящего там, за стеклом, откуда минуту назад пришли сами.
Площадь Джемаа-эль-Фна — место незабываемое. Все самое интересное закипает здесь под вечер, когда спадает жара. Кого здесь только нет: и заклинатели змей со своими флейтами, бубнами и кобрами, и гадалки (в мусульманской-то стране), и продавцы снадобий и амулетов с живыми варанами и сушеными травами, музыканты, фокусники, акробаты. Причем это все — не матрешки для туристов, вокруг каждого такого умельца собирается кружок любопытствующих, и в основном это люди местные. Они приходят сюда развлечься и отдохнуть после работы: глазеют, танцуют, поют, веселятся.
Среди толп развлекающихся по площади бродят, позвякивая своими колокольчиками, продавцы воды в красных робах и широкополых шляпах, чуть подальше стоят рядами столы, где вас тут же недорого и очень вкусно накормят местными разносолами приветливые повара. Чад жаровен и доносимые ветром ритмы как-то очень гармонично дополняют друг друга под черным африканским небом. Наверное, самый любопытный персонаж, которого я наблюдал на Джемаа-эль-Фна — профессиональный рассказчик. Я подозреваю, что сейчас этот жанр устного народного творчества почти вымер (телевизионные сатирики — совсем не то), а между тем без такого человека прежде не обходилась ни одна ярмарка.
Дядька лет под 40, в поношенных штанах и рубашке сидел на циновочке посреди большого круга и с ехидным ленинским прищуром о чем-то бойко рассказывал. Я, само собой, не понимал ни слова, но о том, что передо мной мастер, говорила мини-толпа, дружно ухохатывавшаяся над дядькиными рассказами, причем одинаково искренне смеялись и молодые и старики. Окончив рассказ, мужик спел песню, аккомпанируя себе на “один палка, два струна”, рассказал анекдот и, ко всеобщему удовольствию зрителей, вывел из их рядов только что подошедшую белую девушку и показал веселый фокус, в результате которого крестик, который он при всех нарисовал углем у себя на ладони, появился и на ее руке, причем девушка удивлялась по-моему сильнее всех. Время от времени дядька прерывал свое выступление, брал бубен и ходил, собирая в него деньги:
— Пока 10 дирхемов не наберем, представление не продолжится.

Марракеш — Айт-Бенхадду

Поняв, что я уже свободно ориентируюсь в медине Марракеша без карты, обошел и осмотрел все интересовавшие меня мечети, гробницы и дворцы (плюс послушал концерт испанской гитарной музыки в музее национального искусства и прокатился на мопеде по ночному городу), я отправился на Юго-Восток, где дышит Сахара, а среди предгорий Атласа высятся сказочной красоты глинобитные замки.
Прикупив напоследок кожаные тапки с гнутыми носами и берберские штаны из легкой ткани, я таким образом окончательно экипировался для поездки по засушливым и жарким районам.
Самым потрясающим зрелищем того дня стали перевалы Высокого Атласа. Еще в предгорьях я намеренно застопил тихоходный грузовичок, чтобы получить возможность вволю налюбоваться горными пейзажами. Музыка у водилы была для медитативных созерцаний самая подходящая — от хитов европейской попсы десятилетней давности до берберских народных песен. (Берберы — коренное население Северной Африки — смуглые, но не черные, арабы пришли и захватили власть в Марокко только в восьмом веке).
Зеленеющие долины рек, леса по склонам, белыми точками — стада коз, лепящиеся к скалам мазанки (вспоминаю Кавказ, размышляя о схожести развития культур в экстремальных природных условиях). Дорога поднимается все выше, становится прохладнее, уже видны безжизненные снежные пики.
Когда начало смеркаться, мы остановились поужинать в придорожном кафе. Как потом оказалось, расчет водителя был куда тоньше — через 5 минут по телевизору началась трансляция футбольного матча Марокко — Того. Африка. Арабы с неграми. Как болели дальнобойщики! Что творилось на стадионе, “Спартак-ультрас” просто отдыхают! На трибунах мужики с дудками, со здоровенными барабанами, гвалт, флаги, нескончаемая гулкая дробь, крики комментатора. Обстановка накаляется, в кафе дружный вопль: “Го-о-ол!!!”, дальнобои вскакивают, обнимаются — погнали наши заводских, вкатили неграм! Еще 20 минут радостного оживления, напряжение, тишина ... “О-о-о”... “Какая боль!”. Мой водитель так расстроился, что не стал досматривать матч, а купил с горюхи новую кассету берберских песен и мы двинулись дальше, “вспарывая фарами мрак ночных серпантинов”.
За перевалом (2260 м) ландшафт изменился до неузнаваемости: ни следа растительности, настоящий лунный пейзаж — камни, песок, причудливо вымытая дождями красная глина.
Прошу высадить меня у поворота на горную деревушку Айт-Бенхадду. Водитель уговаривает ехать к нему в гости — в Уарзазат. Я вежливо отказываюсь, не охота туда-сюда кататься.
— Как спать-то будешь, ночь ведь, горы!
— Не проблема, не впервой — коврик, спальничек, все дела.
Водитель искренне восторгается отвагой и мудростью белого человека, мы прощаемся как родные братья и, получив в подарок апельсин из кузова, я ныряю в придорожный мрак.
Прохожу мимо смутно угадывающихся во мраке строений, ухожу подальше от лая проснувшихся собак. Обследовав склеп на холме решаю все-таки не тревожить сон мертвых, и разбросав камни покрупнее, стелю спальничек под звездами на одном из придорожных холмов. Минут через 10 созерцания раскинувшейся надо мной картины космических просторов внезапно понимаю, что звезд много, они светят и падают, а вот ЛУНЫ НЕТУ!!! Встаю, дико озираюсь, но, так и не обнаружив луны, засыпаю в задумчивости. (Через пару дней я заметил, что когда садится солнце, луна уже в зените, и часа через три она уже заходит за горизонт).

Айт—Бенхадду — Уарзазат — Скура

Проснувшись от стука копыт проходящего рядом стада коз, я поздоровался с юным пастухом, смотревшим на меня как на инопланетянина, после чего набрал валявшихся вокруг и сверкавших на солнце горных кристаллов.
В процессе фотографирования склепа (правильно сделал, что не заночевал там — в нем душно) познакомился с проходившим мимо аборигеном, попал к нему в гости и, отведав чайку, отправился на позицию.
Через полчаса уже попивал чаек в гостях у хозяина одной из знаменитых касб (глинобитный дом-крепость-замок, а ныне просто место обитания семейства берберов со всем домашним скотом) в Айт-Бенхадду. В связи с живописностью этого места, здесь снималось уже более 20 фильмов на арабо-исторические темы, и в результате связанных с этим подновлений касбы пока не развалились, а способны еще порадовать взгляд заезжего туриста. (Картина, действительно, фантастическая).
Запечатлев увиденное в памяти и на фотопленке, я продолжил свой путь и вскоре был уже в местном облцентре — Уарзазате. Зашел в кафе на первом этаже какой-то гостиницы. За стойкой парень в белой рубашке, черных брюках — наемный обслуживающий персонал на своем рабочем месте. Заказываю кофе. Три дирхема. Расплачиваюсь.
— А ты откуда?
Смакуя кофе, протягиваю свое говорящее письмо — ...здравствуйте, я студент из России, приехал сюда стопом из Москвы...
Он читает. Ища подтверждения прочитанному смотрит на меня, на мой рюкзак. Выставляет обратно мои деньги, достает хлеб, масло, мед, джем, пододвигает ко мне:
— Я бербер из Уарзазата, добро пожаловать в мой город!
Мне было ТАК ПРИЯТНО. И дело совершенно не в деньгах, их у меня тогда было достаточно. Просто это был жест истинного гостеприимства, от чистого сердца, никакого позерства, типа “посмотрите, какой я великодушный”, нет. Все искренне и совершенно бескорыстно. И подобное отношение я встречал в Марокко из раза в раз, просто этот случай самый показательный.
Я шел к центру, посмотреть на старый форт, как вдруг в небе надо мной пролетели два двухпропеллерных военных вертолета с белыми звездами американских ВВС на борту. Новостями я не интересовался уже примерно неделю, поэтому подозрения закрались самые мрачные: “Неужели война в Сербии так далеко зашла”, — подумал я с ужасом и заспешил в центр.
Через несколько минут ситуация прояснилась. Замок был оцеплен, вокруг двух тягачей, напичканных аппаратурой, сновали белые рабочие, разматывавшие какие-то провода. Вслед вертолетам, раз за разом заходившим на посадку за замок, следовал маленький вертолетик с кинооператором.
Каждый раз, когда вертолеты заходили на посадку, солнце заходило за тучи, отчего, я так подозреваю, оператор с режиссером медленно сходили с ума. Наконец все получилось, оцепление было снято, я посетил отремонтированный к съемкам форт, в архитектуре которого уже явно прослеживалось влияние черной Африки. Дети играли среди мусора, подставляя ветру вертушки из насажанных на палки расщепленных пластиковых бутылок. Живописная группа толстых теток закричала и замахала руками в ответ на мою скромную попытку незаметно запечатлеть их на пленку.
Позвонив с телефонного пункта на соседней улице любимой в Москву, я, ощутив единство пространства и разницу часовых поясов, зашагал к выезду из города. Зеленые насаждения закончились, за последней заправкой в лучах заходящего солнца я различил каменистую пустыню. Стемнело очень быстро, с таксистами я не поехал, а поехал с местным дядькой до соседнего города Скура. Там в ночи я разговорился с местными студентами, владевшими английским языком. Беседа по моей инициативе перенеслась в ближайшее кафе.
— Вот ты говоришь, ты православный. Мы, правда, про таких не знаем, но вот скажи, ты вообще к католикам как относишься?
— Ну, в общем-то нормально. А что?
— Блин, да ты что, не знаешь что ли? Они ведь такие беспредельщики! ОНИ ЖЕ ВИНО ПЬЮТ!!!
— Ну и что, а вы гашиш курите до одури. Это что, лучше что ли?
Пауза. Затем с некот орой неуверенностью:
— Ну, знаешь, ты такие вещи не сравнивай, разницу понимать надо. А гашиш тоже, между прочим, от шайтана, да. Его из кифа делают, так у нас старики вот что рассказывают. Однажды пророк Мухаммед сел отобедать, а шайтан подложил ему яд в еду. Пророк съел, его всего скрутило и стошнило, но сам он жив остался. А из его блевотины потом как раз и вырос киф. Так вот.
Заночевав во дворе дома одного из студентов, я на другое утро снова двинулся в путь.

Скура — Фес

Выходил я на позицию еще не зная, “что день грядущий мне готовит”. Расположившись в тени дерева у дороги я стал стопить. Машин с местными жителями почти не было. Из проезжающих джипов с водителями-арабами мне весело махали ручками белые туристы. Прошло 3 часа, солнце в зените, на небе ни тучки, из Сахары, до которой сотня километров, ветер несет сухой жар.
Взгляду моему открывались картины небывалые: всем своим телом ощущая +34 по Цельсию, стоя в каменистой пустыне, я наблюдал СНЕГ на вершинах Высокого Атласа, растянувшегося цепочкой вдоль горизонта. Перевалив позавчера через этот хребет, я очутился в гораздо менее населенной и более засушливой части страны.
К четвертому часу безрезультатного стояния (туристы продолжали так же весело махать мне ручками, даже когда я нарисовал табличку SOS) у меня стали зарождаться серьезные сомнения по поводу существования автостопа в этом регионе. (А именно по таким локальным дорогам, на одной из которых я стоял в тот момент, мне оставалось проехать около 600 километров до Феса). Мозги начинали медленно оплавляться, бодрость духа стала покидать меня и я решил идти в другой конец города, чтобы вновь стопить через перевал и, оказавшись в центральном районе страны, ехать в Фес по крупным дорогам со стабильным трафиком (автомобилепотоком).
Однако и на другом конце города тоже ничто не стопилось. Я же, надо сказать, от ходьбы взбодрился, потихоньку пришел в себя и устыдился собственной мягкотелости и нерешительности. Что за упаднические настроения, 4 часа постоял и скуксился. Не падать духом, был ведь и у Леши Ворова его милионный километр. (Сказывают, что когда у президента Питерской Лиги Автостопа А. Ворова до миллиона километров стажа осталась уже какая-то мелочь, решено было устроить “Гонки милионного километра”. В вычисленном месте Лешу должны были встретить заранее собравшиеся друзья-товарищи — поздравить его с круглой цифрой небывалой рекордности, отметить и спрыснуть такое событие. Ну и вот, группа поддержки собралась, один за другим прибывают участники гонки, а Ворова нет и нет. Час ждут, другой, третий, стемнело уже, дождь пошел, — плюнули, залезли в палатки и спать завалились. Часа в 2 ночи приезжает Леша Воров, злой как черт, и материт все на чем свет стоит. Оказывается, величайший автостопщик всех времен и народов, кругосветная экспедиция за плечами, бездна опыта — за 40 километров до миллиона стажа застрял на выезде из какой-то деревни, где и провисел часов 5.)
Вспомнил я про Лешу Ворова, взбодрился, попил чайку и отправился ловить удачу на старое место. Только пришел, с дальнего поворота легковушка сворачивает, хорошо если водитель меня в зеркало заднего вида заметит. Прыгаю и машу ему руками. Машина останавливается посреди пустынной дороги. Подбегаю, открываю дверь: чернокожий водитель, из динамиков впервые за две недели звучит не арабско-берберская музыка, а старый добрый Боб Марли “No woman — no cry”. Поехали!
Каменистая пустыня и снежные пики вдоль горизонта, в пальмовых рощах-оазисах маленькие городки и деревушки. Араб на грузовике:
— Садись, так уж и быть, третий раз уже ты меня сегодня по трассе обгоняешь, подвезу немного.
Вдоль дороги щиплют чахлые сухие травинки тощие козы и пригнанные из пустыни на откорм верблюды. Очередной водитель-бербер взялся на прощанье написать свой адрес. Я остолбенел, глядя, как здоровенный мужик медленно-медленно выводит кривые каракули — он еле умел писать.
Последние часов пять — на старом раздолбанном микроавтобусе, всю дорогу болтал с водителем и двумя парнями, его помощниками, вместе горланили песни, выстукивая ритм на передней панели, бегали просить воду в кафе, когда закипел радиатор. В два часа ночи, наконец-то, въезжаем в Фес и я отправляюсь на ночлег в гости к одному из недавних попутчиков.

Фес

В первый же день я принес к обеду традиционный в Марокко подарок гостя — килограммовую сахарную голову (продаются почти в каждом магазине, конусовидные, упакованы всегда в синюю бумагу или целлофан). Семейство выразило искреннее удивление:
— Ты-то откуда такие вещи знаешь?
Состояло семейство из приходившего по вечерам мрачного усатого отца, хозяина в доме (он — владелец маленькой фабрики по засолке маслин), маленькой, полной, добродушной, милой мамы, потрясающе веселой и бойкой бабушки (дома она ходила в шароварах, цветном халате, перехваченном на талии широким поясом из серебряных пластин, наподобие тех, что носят лезгинки, и с пестрым платком на голове), Зухера, у которого я, собственно, и гостил, двух его младших братьев (лет по 10-12) и очаровательной 6-летней сестры Нарьян. Квартира состояла из двух просторных “залов”, переходящих один в другой. Вдоль стен — неширокие тахты с матрасами и подушками, днем на них сидят, а ночью спят родители и бабушка с Нарьян прямо в одежде, накрывшись простынями. Маленький, низкий, круглый столик на время обеда придвигают к тахтам, другой мебели в комнатах нет. Едят руками, помогая себе лепешками. У мальчиков своя маленькая спальня — там три кровати и письменный стол. Маленькая кухня и ванная с туалетом. Мама перед выходом на улицу одевает поверх одежды бурку — просторную и длинную темную накидку, по покрою напоминающую ночную рубашку и накидывает платок на голову. Нарьян, хотя таким маленьким девочкам нормы ислама и не предписывают покрывать голову “на людях”, тоже, выходя на улицу, повязывает платок — в точности копируя при этом мамины движения.
В медине Феса более 9400 улиц и переулков, сколько точно — никто не знает. Эта часть города стоит на холмах, брусчатка мостовых уложена ступенями. И так как на мопедах, арбах и ручных тележках здесь что-либо провезти невозможно, все грузоперевозки осуществляются в корзинах на ослах, которые здесь такие же полноправные пешеходы, как и сами жители медины.
Город полон достопримечательностей, чего стоит одна Каироуинская мечеть, способная вместить 20000 молящихся, являющаяся одним из древнейших университетов мира, (остается только пожалеть, что не мусульманам в Марокко вход в мечети и святые места ислама запрещен, за этим строго следят и остается только заглядывать внутрь через открытые ворота).
Однажды вечером я наблюдал потрясающую картину: у тех ворот, через которую в мечеть входят и выходят женщины, стоял мужичок, и мечтательно полуприкрыв глаза, блаженно созерцал происходящее. Присмотревшись повнимательнее, я понял, в чем дело: косые лучи заходящего солнца насквозь просвечивали легкие женские накидки, выставляя на обозрение четкие черные силуэты с ног до головы спрятанных в одежду фигур. Мужик тихо млел. Вот она — эротика в стране ислама.
Совершенно необычное место — квартал красильщиков, где под открытым небом в огромных круглых каменных чанах красят кожи, ткани и шерсть (цвета замечательные, но вонь стоит ужасная, так как разводятся краски на верблюжьей моче). Удивительное место — завийя Моулэя Идриса второго, один из центров паломничества мусульман, где можно наблюдать истово молящихся как мужчин, так и женщин, “прикладывающихся” к дверям гробницы, и поглазеть на массу всевозможных амулетов, трав, свечей и благовоний, продающихся в округе. Рядом — торговый квартал, где во всех лавках торгуют только шелковыми нитками всех цветов и оттенков. Кстати, в марокканских городах очень частая картина — идешь по узкой улочке, и так места мало, а тут же в проходе стоят метрах в пяти друг от друга ребята и специальными машинками сматывают нитки в катушки, одновременно бывает катушек по пять, так что между парнями тянутся целые шелковые линии электропередач.
Опять изо дня в день брожу по городу, хожу с Зухаром в гости к его друзьям-знакомым и играю на улицах с мальчишками в футбол. Вечером с улицы шум, бегу посмотреть в чем дело. Собралась тусовка парней (девчонки в таких мероприятиях участия не принимают), ходят по улицам, дуют в длинные медные трубы (типа как у нас в Средней Азии), бьют в бубны, барабаны, хлопают в ладоши, поют и пляшут. Из окон выглядывают любопытные, из домов выбегают все новые тусовщики, процессия растет, и я уже пляшу под все укоряющийся ритм вместе со всеми, танец становится все зажигательнее, сердце колотится все быстрее и быстрее.
Удивительно, как даже при видимой европеизации (многие из собравшихся были в джинсах, кроссовках, бейсболках) они все равно продолжают жить в рамках своей культуры — не колбасятся на рейвах, а зажигают под те же дудки, в которые, наверное, еще их деды дули. Подобную картину я наблюдал в Марракеше, когда на одной из улиц столкнулся со свадебной процессией. Старик вез на телеге приданое невесты, а за ним следовала толпа теток, которые били в бубны, пели, плясали и пронзительно улюлюкали. Причем половина из них были в традиционных арабских одеждах, остальные же выглядели вполне по-европейски — на шпильках, в обтягивающих джинсах, блузках, накрашенные, с распущенными волосами, и при этом так же лихо отплясывали и улюлюкали. Это были просто разношерстные гостьи, приглашенные на свадьбу, но пели они так слаженно и при этом с такой энергией и напором, что позавидовал бы любой профессиональный коллектив.

Фес — Мекнес

Три дня в Фесе оставили по себе массу приятных воспоминаний, но пришло время двигаться дальше и под вечер четвертого дня я, распростившись с семейством Зухара, отправился в Мекнес — единственный из четырех городов, бывших в свое время столицами Марокко (Рабат, Марракеш, Фес, Мекнес), в котором я еще не побывал. К ночи я был уже там, (подвозил меня русскоговорящий марокканец, учившийся в Самаре, восторженно отзывался о русских девушках).
В гостинице, где в вывешенном на стене перечне цен за одноместный номер была заявлена цена в 50 дирхемов за ночь, я сторговался за 40, пошел спать, но уснуть не смог из-за доносившегося из соседнего дома пения. Я пошел на звук и через пять минут сидел гостем на поминках. Старики пели наизусть суры из корана, а я угощался курицей с рисом и беседовал с гостями, выясняя смысл происходящего. Как мне объяснили, на третий вечер после смерти и похорон человека (мусульмане хоронят умерших в день смерти, нужно успеть до заката) его родственники и уважаемые старики, знающие коран наизусть, говорят и вспоминают хорошее об усопшем и беспрерывно поют суры. Длится это обычно три вечера подряд, пока не будет пропет весь коран.

Мекнес

Вчера вечером, еще до поминок, я накупил кассет с арабской и берберской музыкой. Кстати, с этой покупкой связана одна забавная история. В тот момент, когда я при помощи всех известных арабских слов безрезультатно пытался объяснить продавцу, что мне нужна этническая музыка народов Марокко, исполняемая исключительно на акустических инструментах, зашедший в лавку араб, узрев всю безнадежность моих попыток, по-английски предложил помочь объяснить продавцу, что мне нужно. Помог, разговорились, ты откуда, да вот, из России приехал. Он на меня смотрит и говорит:
— Ага, Россия. Значит, на КГБ работаешь!
Я смеюсь:
— С этой организацией никогда не сотрудничал, а путешествую сам по себе и никакой я не разведчик.
Мужик смотрит очень серьезно и говорит буквально следующее:
— Ну ладно, сейчас ты не говоришь правду. Но когда - нибудь ты скажешь правду. Может быть завтра, может быть позже, — разворачивается и уходит.
Повара в кафе, куда я зашел попить чайку, кассеты у меня заметили, попросили посмотреть. Выбрали одну, поставили и тут же принялись плясать прямо за стойкой, прихлопывая в такт. Когда мне пришла пора уходить, ребята попросили музыку им до завтра оставить. Ну ладно, жалко что ли.
И вот наутро я опять был в том же кафе за углом и, поглощая завтрак, (накормили меня за полцены) наблюдал за виртуозностью действий пританцовывающего повара, который одной рукой нарезал салат, а другой разбивал яйцо, выдавливал его на раскаленный противень и выбрасывал скорлупу. Вокруг люди: приходят, уходят, здороваются, прощаются, смех, разговоры. Я немного посидел в атмосфере этого веселого бурления и собрался уже забирать музыку и уходить, но ребята стали делать умоляющие глаза, прижимать кассету к сердцу и просить оставить ее до вечера. Ладно, пойду, прогуляюсь.
Самые величественные в Марокко ворота Баб-эль-Мансур (рядом встретил литовских туристов с русским экскурсоводом, за 100 метров в толпе отличил, как говаривал один мой приятель — совок из людей с трудом выходит), рынок музыкальных инструментов, невероятных размеров конюшни Хэри эс-суани, в которых во времена Молэй Исмаила (местный аналог нашего Ивана Грозного) содержалось одновременно 12000 коней.
В гробницу Молэй Исмаила разрешен вход не мусульманам (редчайший для Марокко случай). Мрамор, светильники — любопытно. Нашел все-таки и купил такую же кассету, какая ребятам в кафе понравилась. Прихожу под конец дня, делаю грозную рожу:
— Отдавайте мою музыку.
— Ну, а можно еще...
— Никаких еще, возвращайте немедленно!
Смотрят как на гада, протягивают кассету. Я забираю и даю им точно такую же новую:
— Слушайте, ребята, на здоровье.
С собой у меня было много другой музыки (докупил в тот день). Просмотрев кассеты, повара очень удивились и обрадовались — после многих прослушиваний я выбрал и купил, оказывается, самых любимых в народе исполнителей.
Ребята ставили кассеты и тут же начинали подпевать, они знали наизусть все эти песни. В кафе “на огонек” набилось еще много народу с улицы, я долго сидел в этой дружной и веселой компании. Однако вскоре я почувствовал, что кривлю душой, пытаясь при помощи покупной музыки вызвать к себе симпатии и внимание окружающих, чтобы, на самом-то деле, избежать подступающей скуки и одиночества. В гостинице я ночевать не хотел, приглашавшего меня в гости араба (того, в доме которого я был вчера на поминках) дома не оказалось, и я решил на все забить и ехать в священный город ислама Молэй- Идрисс.
Времени было — почти час ночи. Город спал, окошки уже не горели и собачки уже не лаяли, но при этом я шел буквально в облаках гашиша — этот запах царил над местностью и мягко стелился вдоль тротуаров.
Выйдя к выезду на Молэй-Идрисс и оценив обстановку, я понял, что сейчас все же время спать, а не ехать, и направился к видневшимся на холме недостроенным виллам.
Не буду приводить подробностей, но это было ужасно: проснувшиеся посреди ночи собаки звонко заливались лаем, и через десять минут мне уже казалось, что лают все собаки в городе (а это, надо сказать, деморализует). Когда я все же вошел в один из недостроенных домов, скинул с плеча рюкзак и облегченно вздохнул в полной тишине, то вдруг отчетливо услышал, как в другой комнате за углом, буквально на расстоянии вытянутой руки, шумно встал с пола какой-то человек.
В результате моим ночным приютом стала пещера, которую я заметил на склоне одного из холмов. Внутри она оказалась полна мокриц, поэтому я разложил спальник и улегся у самого выхода под нависающим “козырьком”, чтобы укрыться от утренней росы. Уже засыпая, я заметил в стенке, вплотную к которой лег, множество отверстий, как если бы ее во многих местах высверливали дрелью. Посветив зажигалкой, я заглянул в одну из них и увидел, что это норка, внутри которой мирно спит пчела. Сил на то, чтобы искать новое место для ночлега у меня уже не было и, вспомнив про Винни - Пуха, я уснул, успев подумать, что лучше бы мне завтра проснуться пораньше.

Мекнес — Ксар-эль-Кебир

Проснувшись раньше пчел, я еще до первых лучей солнца застопил автомобиль, и, вдоволь налюбовавшись восходом и картинами пробуждения североафриканской природы, через полчаса уже подъезжал к Молэй-Идрису. Город является центром паломничества мусульман и назван так по имени захороненного в нем святого, праправнука пророка Мухаммеда, основателя марокканской королевской династии.
Только семьдесят лет назад не мусульманам было разрешено посещать город, до сих пор туристам здесь не разрешается оставаться на ночь. Перед входом в мавзолей Молэй-Идриса висит табличка “Не мусульманам вход запрещен” и установлен деревянный шлагбаум, у которого дежурит полицейский, следящий за соблюдением запрета.
Преисполнившись благоговения от осознания всей сакральности момента я поднялся по дороге на гору и ступил на землю священного города ислама, в глубине души ощущая себя ВЕЛИКИМ ПРОДОЛЖАТЕЛЕМ (здесь вступают фанфары) прославленных европейцев, которые с риском для жизни проникали в Мекку, Медину и всякие другие подобные места.
Зайдя позавтракать в первое попавшееся кафе, я на минутку остолбенел, не в силах понять, что я слышу. По телевизору шла программа польского спутникового телевидения: в рекламе католический ксендз сидел на скамейке рядом с девушкой, которая своими голыми коленками и чипсами пыталась склонить его к чему-то нехорошему.
Обойдя весь город и сфотографировав гробницу с высокого холма, я пешком отправился за пять километров к развалинам Волюблиса — лучше всего сохранившегося в Марокко римского города-колонии. По пути я искал точку съемки красивой пальмы и вышел к берегу речки. При моем приближении в воду поспешно нырнули две черепахи, гревшиеся на камнях, но я успел их поймать (каждая была с две моих открытых ладони величиной), пофотографировал и отпустил. (Впоследствии многие приятели, услышав эту историю, сильно меня осуждали, объясняя, что черепахи в природе существуют для того, чтобы из них суп варить).
В Волюблисе сохранились отдельные колонны (коринфский ордер), на которых гнездятся аисты, (они в Марокко везде — на столбах, на башнях касб, на минаретах), фундаменты зданий, фрагменты мостовой, триумфальная арка... Подобные вещи я уже не раз видел, причем в гораздо лучшем состоянии (например, в Пальмире), а вот огромные, яркие, прекрасно сохранившиеся римской эпохи напольные мозаики — это да, это действительно впечатляет. В кафе при входе висит на стенке замечательная наклейка — на фоне очертаний африканского континента надпись “Trans-African expeditions. Shit happens.” (Трансафриканские экспедиции. Бывает говено).
С грехом пополам, потратив на это два часа, я выбрался с локальной дороги на нужную мне трассу и на первой же машине ехал до самой ночи. Теща водителя, рядом с которой меня усадили, простая деревенская баба нрава очень веселого, всю дорогу прикалывалась, шутила и учила меня правильно есть сырые артишоки. Высадился я уже затемно на автозаправке у города с романтическим названием Ксар-эль-Кебир, что по-арабски значит большой дворец. Дворца с трассы не наблюдалось, машинки больше не стопились и я, подружившись с мужиками в кафе на заправке, получил разрешение переночевать у них (ночью на улице стоял сильный дубак).

Ксар-эль-Кебир — Альхесирас — Севилья

До этого дня планы были исключительно такие: ехать в Танжер (крупнейший средиземноморский порт Марокко), чтобы оттуда постараться уплыть в Тунис (еще в Москве открыл визу). Однако, проснувшись утром, я понял, что все события последних двух с половиной недель составляют целостную, логически законченную картину полноценного путешествия, где все происходившее было легко и в радость, и нужно эту целостность, законченность поездки сохранить.
За прошедшие семнадцать дней я профильтровал слишком много информации и начал уставать — уже насытил в себе накопившуюся потребность в проживании и переживании чего-то нового и неизвестного. Дальнейшее путешествие уже не доставило бы мне радости, а только скомкало бы воспоминания об уже случившемся.
Я простился с ребятами на заправке. Через десять минут одна из проходивших машин остановилась и повезла меня в сторону Сеуты. Общение с людьми в автомобиле наладилось сразу же после того, как я предложил поставить одну из купленных в Мекнесе кассет. Мужики оказались связаны с джинсовым бизнесом. С их слов я понял, что такое понятие как “разборки” в Марокко хорошо известно, и один из них, “оттого, что очень часто вынужден по работе видеть много плохих вещей” каждый день выпивает и уже законченный алкоголик, но в руках себя еще держит. (Вино и водка в Марокко производятся и свободно продаются, так что кое-кто здесь, несмотря на запрет ислама, все-таки квасит, и что такое алкоголизм в Марокко хорошо известно). Мужики загорелись идеей толкать свою джинсу в Россию и приглашали меня в долю, но я отказался, объяснив, что коммерция меня мало интересует.
Дорога шла по северу страны. Передо мной открывались невероятной красоты пейзажи: зеленые долины, оливковые и апельсиновые рощи, ручьи и реки, холмы и горы — картина совсем нетипичная для арабских стран, где за окном автомобиля 90% времени наблюдаешь безрадостную серую каменистую полупустыню. (Красивые барханы, которые в фильмах про Восток показывают, это, друзья мои, редкость, их еще поискать надо).
В сельских районах, через которые мы проезжали, живут преимущественно берберы. Их одеяния оказались для меня полной неожиданностью: кожаные туфли, поверх белых хлопчато-бумажных шаровар и длинной белой рубахи красная с черным самотканая накидка типа пончо и яркая широкополая шляпа с крупными шерстяными помпонами наверху (согласитесь, ассоциируется скорее с латиноамериканским, чем с африканским национальным костюмом). И так там люди ходят каждый день: в поле, на рынок — каждые пять минут из окна таких красавцев видишь.
Быстро и успешно я добрался до пограничного пункта у Сеуты. Марокканцы выпустили меня легко, а испанцы попросили подождать и минут десять с моим паспортом туда-сюда ходили, видимо, дивясь документальному подтверждению существования материализовавшегося перед ними самоходного российского гражданина (с визой было все в порядке — двойной шенген).
В Сеуту марокканцы могут проходить без виз, челноки, само собой, через пеший переход так и прут. Так что, ожидая оформления своих документов, я с удовольствием вновь созерцал все возможные разновидности национального костюма жителей покидаемой мною страны. Паспорт вынесли, все ОК (штамп о въезде в союз европейских государств, проставленный в Африке — это, согласитесь, коллекционная ценность).
Застопившиеся марокканцы довезли меня до самого порта (расстояние нешуточное, особенно по жаре топать). Началась эпопея с приобретением билета. Подскочивший фарцовщик-марокканец предложил мне за полцены билет на паром со вчерашней датой, уверяя, что все супер и так все и должно быть. Песет у меня не было, курс, который предлагали в обменниках друзья ходившего за мной фарцовщика, меня не устраивал, так что я отправился менять деньги в город. По местному времени был уже пятый час, а у испанцев после четырех общественные заведения типа банков закрыты (кое-чему научились у арабов за время конкисты). В результате я поменял деньги в гостинице и приобрел в порту самый дешевый пассажирский билет на паром, который обошелся мне, с учетом выгодного обмена, во столько же, сколько я уплатил бы тому кидале, обменяв деньги в порту. Когда я уже подходил к трапу, меня догнал фарцовщик:
— Ну что, русский, будешь покупать мой билет?
— Нет, у меня уже один есть.
— Fuck you, — громко и доброжелательно попрощался со мной фарцовщик.
— Fuck you, — так же доброжелательно крикнул я ему, распрощавшись таким образом с последним марокканцем, повстречавшимся мне на африканской земле.
Паром отчалил от берега и понес меня в сторону Европы. А через два часа я уже ступил на испанский берег, как на родных посмотрел на группу сидящих на газоне под пальмой марокканцев (чисто арабская черта — на газончике посидеть, поближе к пироде, когда кругом полно скамеек), и двинулся в сторону выезда из города на Севилью.
Когда я уже подходил к заправке, у меня прямо из-под носа уехали два грузовика с севильскими номерами. Все проходившие машины шли не дальше, чем на пятьдесят километров, постоянно подъезжали и уезжали подростки на мотороллерах, нужных мне машин не было. Осознав это, я нисколько не отчаялся, купил шоколадку и приготовился к долгому и нудному ожиданию.
Не успел я доесть шоколадку, как подъехали два грузовика с номерами ЕЭС. На номерах стояла буква Р. Польша, думаю, что ли. (Одичал совсем на африканских просторах). Ба, да ведь это же Португалия!!! (Нашло на меня озарение).
Водитель подивился моей истории и без лишних слов согласился взять до Лиссабона. Он сам только что прибыл паромом из Марокко, вез из Касабланки двадцать тонн картошки. Тронулись, на фоне ночного неба фантастическими черными контурами вырисовывались крутящиеся лопасти ветряных мельниц, вырабатывающих электроэнергию для нужд испанских крестьян. Дорога шла по побережью, за полосой моря на горизонте светился ночной Танжер. Мой водитель и его коллеги, с которыми он шел в колонне, всю дорогу болтали по переговорным устройствам, дружным радостным криком встретили пересечение границы Португалии и часа в два ночи остановились на парковочной площадке у дороги, чтобы пару часов поспать.
Мне водитель предложил размещаться на верхней полке, а сам лег внизу. Чтобы не особенно смущать его запахами я вылез и снятые ботинки спрятал от дождя под кабину. Сны мне снились хорошие, добрые, проснулся я от равномерного покачивания кабины и стал смотреть на ночную дорогу, убегающую под колеса в свете фар. Так прошло минуты три. И вдруг... “БОТИНКИ, МЫ ЗАБЫЛИ НА СТОЯНКЕ МОИ БОТИНКИ!!!”
Развернулись на первой же развязке, погнали обратно и вскоре были уже на месте. В свете фар я увидел две отмокающее под дождем лепешки, в очертаниях которых с трудом узнавалась моя обувь. Двадцать тонн марокканской картошки сделали свое черное дело. Однако ботинкам надо отдать должное, после того, как я их выпрямил, они вновь обрели свои изначальные свойства и до сих пор служат мне верой и правдой.
Наутро я был уже в Лиссабоне.

Лиссабон — Москва

За прошедшие два месяца я увидел столько всего нового, что заезжать на обратном пути еще куда-нибудь у меня просто не было сил. Стартовав из Лиссабона в полдень 29 апреля, я через 6 дней был уже в Москве. Первая ночь — в пустом фургоне под Саламанкой (Испания), вторая — в теплице под Бордо (Франция), третья — на лесопилке под Ганновером (Германия). В Польше ударили заморозки, ночь без сна я провел в кафе у дороги недалеко от Познани, а через день (4 мая!) меня засыпало снегом на минской объездной (я, между прочим, из Африки возвращался). Наконец, переночевав в поселке Бобр у замечательного водителя Николая, от которого вдоволь наслушался историй про русский Север, я на следующий день в 14:30 уже въезжал в Москву, откуда уехал 60 дней назад.