Погода

*

— Я строил пограничные укрепления возле Благовещенска: рыли окопы, ходы сообщения, дзоты… Мне запомнился такой случай. В деревне Красное я купил пять пар калош и послал их по почте домой. Они дошли, но по пути кто-то заменил три пары калош на старые. Потом наш батальон перебросили на станцию Челганы, под Читу — делать шпалы для отправки на финский фронт. А после освобождения Прибалтики нас отправили в Литву, в Юрбаркас, в 7 км от немецкой границы, строить доты. Мы в лесу выбирали места для объектов, рубили лес, делали опалубку для заливки бетона. Однажды трое наших штабных ребят — повар, писарь и сапожник — решили подзаработать. Они взяли с собой колышки, веревку и пошли якобы отмечать места для строительства. Подойдут к дому какого-нибудь богатого литовского крестьянина и делают вид, что проводят разметку под строительство дота. Крестьянин, конечно, в шоке: «Что же вы делаете?». А они ему и предлагают: «Можем договориться». И договаривались. Все было шито-крыто. А раскрылась афера, как это обычно и бывает, совершенно случайно. К нам в часть привезли кино, пригласили на сеанс местных литовцев. Они и узнали «инженеров». Мошенников должны были судить. Но не успели. Война началась!
— А вы как о ней узнали?
— 21 июня 1941 года меня и еще троих ребят из нашего батальона послали в лес грузить бревна. За день мы нагрузили две машины и остались в лесу переночевать. А утром никто за нами не приехал. Мы решили, что придется пешком возвращаться в часть и пошли в сторону Юрбакаса. По дороге нам встретился отряд пограничников. От них мы и узнали, что началась война.
— И что же дальше?
— Вскоре мы попали под обстрел. Когда вокруг засвистели пули, мы бросились врассыпную: двое в одну сторону, двое — в другую. Пока было сил, бежали по лесу, исцарапались до крови. Ночью я потерял своего друга и остался совсем один. Поэтому, когда на моем пути встретилась группа солдат, я попросился к ним в компанию. И целый месяц мы вдесятером прорывались по лесам на восток, к своим. Пересекли всю Литву, дошли почти до латвийской границы, но там попали в облаву и полицаи нас повязали. Так я оказался в лагере для военнопленных. Но пробыл я там только несколько часов. Фермер Лашис забрал меня к себе в работники — немцы тогда литовцам это разрешали. Когда мы к нему пришли, он сразу же пригласил меня за общий стол ужинать и объяснил, что на самом деле работник ему не нужен, а меня он из лагеря забрал только для того, чтобы спасти от неминуемой смерти.
— И что же вы у него делали? На печи сидели?
— Нет. Я перешел к другому литовцу — Мачулису, и три с половиной года на него работал. Его сына с невесткой в сороковом году «энкеведешники» сослали в Сибирь. Но он зла на всех русских не держал и ко мне относился как к своему внуку. А я называл его «синелис» (дедушка). Несколько раз меня хотели отправить на работу в Германию. Но меня спасал доктор Чижкус. Но однажды он этого сделать не смог.
— И куда же попали?
— В распределительном лагере в Берлине я записался плотником, и меня отправили на лесозаготовительный завод в Биркенверде. Но плотником я проработал недолго. Хозяин лесопилки, узнав, что я могу доить коров и вести хозяйство, забрал меня к себе. У него я до конца войны и прожил. Когда к Биркенверде стали приближаться советские войска, я ушел от своего хозяина и с тремя украинцами стал пробираться в американскую зону оккупации, за Эльбу.
— Почему? Боялись попасть в Сибирь?
— Я прихода наши не боялся: во власовской армии не служил, полицаем не был. Но, как сыну кулака, мне в СССР пришлось бы нелегко.
— И как? Удалось попасть к американцам?
— Попал к англичанам. Вначале меня опять отправили батрачить в имении. Потом я попал в лагерь Бердорд. А когда отец Виталий, нынешний митрополит Русской Зарубежной церкви, организовал лагерь для русских, в Фишбеке под Гамбургом, перешел туда. Голодом нас там не морили, но нельзя сказать, что мы жили очень уж припеваючи. Чтобы хоть как-то облегчить свою жизнь, я занялся спекуляцией. Однажды меня поймали на продаже папирос. Привели в полицию, заперли в подвале. На следующее утро состоялся суд. Но я выкрутился: сказал судье, что продавал папиросы, чтобы купить свадебные кольца. Хотя, честно говоря, о женитьбе я тогда не думал, мне поверили и отпустили. В Германии после войны были запретные зоны, куда нам «перемещенным лицам» вход был запрещен. Но жить-то нам было нужно! Однажды мы на военной повозке заехали в одну из таких зон, набрали там помидоров. На обратном пути нам встретилось двое полицейских: «Нельзя столько помидоров везти! Это спекуляция! Выбрасывайте!» Но их было только двое, а нас трое. Мы от них отмахнулись и поехали дальше. Но далеко нам уехать не удалось, на кордон наткнулись. А там — сразу десять полицейских! Нас, конечно, тут же повязали. И в подвал! Ну, думаю, кисло дело. Разделили нас по камерам и заставили писать объяснительные. В частности, спрашивали, кому сколько помидоров принадлежит. Я постарался написать поменьше, а мои друзья побольше. Они думали, нас промурыжат и отпустят, вернув каждому его долю. Но вышло по-другому. Меня, как мелкого спекулянта отпустили. А их стали под статью подводить, угрожая в тюрьму посадить. Стали им еще и кражу коней из лагеря приписывать. Я пошел за помощью к английскому коменданту нашего лагеря. Он мужик был отличный и нас, лагерников, немцам в обиду не давал. Именно с его помощью удалось мне вызволить своих друзей.
— Как же вы попали в Англию?
— В конце сороковых годов из Германии стали разъезжаться, кто куда: одни в Америку, другие — в Австралию. А в наш лагерь приехали вербовщики из Англии. Мы с Милей как раз поженились, а в лагере семейных бараков не было, вот мы и поехали в Бирмингем. Там обстроились, английский язык выучили, дом купили в рассрочку. И уже в 1955 году переехали в Новую Зеландию.
— А здесь где работали?
— Первые два года я трудился на механическом заводе: тянул проволоку. Это была очень тяжелая работа! Потом меня перевели в уборщики. Девять лет до выхода на пенсию я проработал со шваброй в руке.

На следующий день в гости к Кругленко зашла Марина Андреевна Пейдж. Она попала в Новую Зеландию в 1949 году с первой группой русских эмигрантов, прибывших из итальянского Триеста на судне «Дандолк бей» (Dundulk bay).
— Новозеландцы тогда почему-то предпочитали брать к себе беженцев из Прибалтики. Среди них затесалось и несколько русских: Борис Евгеньевич Данилов, сын инженера-железнодорожника с Транссибирской магистрали; Андре Николаевич Сенаторский — сын летчика императорской авиации; Мира Ивановна Бениш… При отборе кандидатов на переселение в Новую Зеландию вначале отправляли людей старше 50-лет и родителей с дочерьми. Только после них дошла очередь и до молодежи. На судне «Хеленик принс» привезли поляков (среди них русских было еще больше).
— Вас везли бесплатно?
— В долг. Два года мы должны были отработать. Селили нас в лагере, в бывших военных бараках в Пахиатуа, недалеко от Палмерстон Норф.

Марина Андреевна была знакома практически со всеми первыми русскими эмигрантами. Она принесла с собой домашние альбомы, заполненные пожелтевшими фотографиями с группами людей на фоне поездов и пароходов, и стала показывать:
— Вот Галина Кальнис (девияья фамилия Товстовец), рядом — Топчины; а здесь семья Хоботовых и Пахомовы. На этой фотографии Ивановы — они потом переехали в Канаду. А вот здесь: Карецкие, Гусаковы, Лавинские, Богдановичи, Майдачевские, Густав Густавович и Ксения Ивановна Корты, Клавдия Бартель. Юрий Александрович Хоботов, Шюльцы, Парчевские, Артюхов, дирижер Василий Васильевич Васильев, Владимир Самуилович. Драгомир Миланович, Герасим Попович и Михаил Михайлович — сербы. Но из Югославии приезжало много и русских. Например, Евгений Павлович и Мария Михайловна Пахомовы.

Интересно, что при таком количестве русских первым преподавателем русского языка стал француз Эдуард де Лаберби, потом к нему присоединился Данилов, который, кстати, был наполовину немцем. А Галина Рантен, жена Василия Васильева, организовала в Веллингтоне балетную школу.

Центром русской общины могла стать только православная церковь. Вначале под нее приспособили теплицу во дворе дома Карецких.

Николай Михайлович Кругленко нашел участок земли и стал объезжать всю русскоязычную православную общину, уговаривая людей подписываться на строительство. В среднем каждая семья жертвовала на церковь по 25 фунтов — это тогда была средняя месячная зарплата. Много стройматериалов получили бесплатно, работали на постройке, естественно, тоже всем миром. Когда постройка была завершена, отец Алексей Годяев начал в ней служить. Вплоть до начала 80-х годов он один обслуживал все три православных прихода — в Веллингтоне, Крайчерче и Окленде.

Вторая волна русской эмиграции нахлынула в 80-е годы. Тогда в городок Литлтаун заходило много советских рыболовных судов — до 20-ти в день. Некоторые моряки становились «невозвращенцами» и подавали на статус беженца. В Новой Зеландии их называют «прыгунами».

В начале 90-х годов пошла третья волна эмиграции — добровольная. Современные российские эмигранты приезжают, пройдя отбор «по баллам». Практически все они с высшим образованием: врачи, преподаватели, инженеры, артисты…

XXX глава >>>