Погода
**************
Автор - Владимир Динец :
Екатерине Масловой с любовью и восхищением
Попадание
Наша планета так красива с воздуха! Иной раз я думаю, что будь на то моя воля, я вообще никогда не спускался бы на землю.
Антуан де Сент-Экзюпери
1.1 Мне шестнадцать лет, я легок, как катана, быстр, как колибри, и красив, как тундровый волк. Я все еще открываю для себя чудеса любви, и мир вокруг тоже мной еще не открыт - дороги в неведомое разбегаются во все стороны, стоит только шагнуть за порог. Во всяком случае, таким я себя чувствую.
На самом деле мне тридцать пять, за плечами два довольно грустных развода, полсотни мест работы, семьдесят с чем-то стран и даже маленькая война. Мои книжки читает куча народу на всех континентах, у меня три гражданства и скоро, наверное, будет докторская степень. Но все это не в счет.
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
Еще один поворот дороги, и воображаемая картинка - плоская, бесцветная - взорвется штормом ощущений, ударит по всем пяти чувствам. Я словно проснусь от спячки, обрету упругость и чуткость дикого зверя. Изменятся пульс, осанка, походка. Даже мой след станет другим: мягче касание пяткой, четче пропечатан наружный край ступни, легче шаг на подъеме. Сойки и белки, завидев меня, будут подавать сигнал тревоги, означающий не человека, а кошку или пантеру. Суровые водители грузовиков, родную мать не подобравшие бы с обочины, встретившись со мной взглядом, будут судорожно давить обеими ногами на тормоз и услужливо распахивать дверь кабины. Менты и пограничники будут мгновенно делать на меня стойку, издалека учуяв хищника. Снег, дождь, ветер, жара и холод будут лишь дополнительным удовольствием, как ногти, царапающие спину в минуту страсти.
Я снова в дороге, я снова на тропе любви.
1.2 Вылет задержан, и я шатаюсь по пустынному аэропорту, листая журналы в ларьках. Вторая промежуточная посадка на моем маршруте - Чикаго, а значит, стоит приготовиться к долгому и нудному ожиданию. В этом городе, вообще не особо симпатичном, чуть ли не самый гнусный климат на земле. Любое воздушное путешествие, в котором один из самолетов прибывает из Чикаго, или останавливается в Чикаго, или был на прошлой неделе в Чикаго, обречено на задержки. Но самая крупная в США авиакомпания, United Airlines, базируется именно там, поэтому полеты по Штатам, особенно зимой, удовольствие еще то. А прямых рейсов за границу из нашего маленького Альбукерке нет вообще.
Авиакомпании в Америке бывают двух видов: большие и маленькие. Большие (United, American, Delta) существуют очень давно, отличаются плохим сервисом, тупым менеджментом и постоянными задержками. С самого сентября 2001 года они работают в убыток, вечно болтаются на грани или даже за гранью банкротства и периодически вытягивают дотации из бюджета. Маленькие, молодые компании (Southwest, Alaskan, Aloha и так далее) работают гораздо лучше, и цены у них ниже, но рейсов, особенно заграничных, пока не так много, так что если маршрут включает промежуточные посадки, обычно приходится пользоваться ненавистными "китами бизнеса".
1.3 Я всячески пытаюсь попасть в Чикаго, чтобы успеть хотя бы к завтрашнему самолету в Буэнос-Айрес, но город наглухо закрыт из-за зимнего шторма. После трех полетов взад-вперед над мокрыми восточными штатами United наконец передает меня "Дельте", у которой есть рейс в Аргентину из Атланты. Атланта тоже закрыта - там какой-то самолет соскользнул с обледеневшей полосы - но в последний момент чудом открывается, и я все же втискиваюсь в заветный "Боинг".
Опаздывать мне никак нельзя: корабль ждать не будет, а второго такого случая может и не представиться.
Всю жизнь ужасно хотелось побывать в Антарктике. Об этом, наверное, мечтает большинство людей, подобно мне, родившихся путешественниками. Людей, которые не могут спокойно видеть уходящую вдаль дорогу. Людей, которые начинают стремительно стареть, если больше месяца проводят на одном месте. Людей, с которыми разговаривают географические карты. Ведь достаточно взглянуть на любую карту мира - физическую или политическую - и бросается в глаза, насколько южный материк отличается от прочих континентов, нарезанных, как план тюрьмы, на квадратики государств. Там нет никаких следов цивилизации - ни дорог, ни городов, лишь несколько полярных станций разбросано по огромной территории. Словно кусочек другой планеты, по ошибке оказавшийся на нашей.
"Белый юг" - одно из очень немногих мест на земле, куда до сих пор не совсем просто попасть. Собственно, еще лет пятнадцать назад единственными способами были устройство на работу на полярную станцию и дико дорогие туристические авиарейсы (от десяти тысяч за двенадцать часов в воздухе и двухчасовую посадку).
С началом перестройки ситуация изменилась: почти весь российский ледокольный флот "продался" западным фирмам и возит в Антарктику туристов. Теперь с декабря по март в Антарктику каждый месяц отправляется по двадцать-тридцать круизов из Ушуайи на аргентинской части Огненной Земли, плюс несколько меньшее количество из портов Чили, Новой Зеландии, Тасмании и ЮАР. Кроме ледоколов, этим занимаются частные яхты (такие рейсы гораздо дороже и дольше) и круизные теплоходы ледового класса, бывшие советские экспедиционные суда (они дешевле, т. к. берут на борт больше народу, до четырехсот человек, и комфортабельнее, да и качает там меньше, но заходить за полярный круг они не могут и народ на них обычно менее интересный).
Недельные круизы из Ушуайи стоят где-то от четырех тысяч. Если брать билеты в последний момент, есть шанс найти и за две, а поболтавшись в разгар сезона по Ушуайе можно, говорят, попасть на борт всего долларов за девятьсот. Круизы из ЮАР и Новой Зеландии дороже: из Южной Америки можно плавать на Антарктический полуостров, самую теплую и доступную часть Антарктиды, а из других мест плыть дальше и льда по пути больше. Более интересные рейсы, включающие заход на Южную Георгию, погружения с аквалангом или кругосветное плавание по Южному океану, стоят от шести до ста тысяч.
На одной из чилийских станций сейчас открылся отель, куда можно прилететь на несколько дней. Но это выброшенные деньги, и немалые. Станция расположена в относительно малоинтересном месте, к тому же гостям нельзя покидать ее без сопровождения, да и то со скрипом.
Будучи профессиональным зоологом с некоторым опытом работы гидом, я на протяжении семи лет регулярно рассылал письма во все работающие в Антарктике турфирмы (их около дюжины), пытаясь устроиться на какой-нибудь из круизов - если и не на ставку, то хотя бы бесплатно или со скидкой. Дешевые варианты отпадали, потому что маршрут, не включающий Южную Георгию, казался пустой тратой времени, а платить шесть тысяч было жаль.
Южная Георгия - самый богатый разнообразной живностью уголок Антарктики. Позже выяснилось, что она стоила семи лет усилий, но насчет остального я был неправ: круиз, ограничивающийся Антарктическим полуостровом и соседними островами, тоже скучным не назовешь.
1.4 Практически все пассажиры самолета направляются на тот же теплоход, что и я. В Буэнос-Айресе их ожидает чартерный рейс до Ушуайи, а мне предстоит добираться своим ходом. Зато я не должен платить шесть тысяч долларов за круиз. Месяцем раньше одна из "антарктических" компаний наконец-то ответила на мое ежегодное послание: у них неожиданно освободилось место гида. Мне предложили свободную каюту при условии, что работать я буду бесплатно. К тому времени, когда компания окончательно подтвердила мое участие в круизе, авиабилетов на более ранний срок уже не было, к тому же я вернулся из экспедиции в Панаму за два дня до вылета в Аргентину. Впоследствии было несколько странно плавать среди айсбергов, все еще чувствуя, как чешутся укусы панамских клещей.
Итак, весь самолет безмятежно храпит, я я лихорадочно соображаю, как добраться до Огненной Земли. Теплоход отчаливает через 54 часа после моего прилета в Буэнос-Айрес. Из-за задержек рейсов доехать автобусом я не успеваю. Это 50 часов езды с двумя пересадками (две тысячи километров плюс два пересечения чилийской границы и паром через Магелланов пролив). С билетами летом всегда напряженка, к тому же автобусное сообщение в Аргентине дурацкое: все автобусы из города А в город Б, сколько бы их не было, обычно отправляются в одно и то же время, так что даже на самой оживленной автостанции можно застрять почти на сутки. Автостоп в этой стране чуть ли не самый медленный в мире. Билетов на самолеты местных авиалиний в разгар туристического сезона не достать; проката машин с возвратом в другом городе здесь не существует; такси обойдется в стоимось круиза.
Прошлый раз я был в здешних краях десять лет назад и теперь пытаюсь вспомнить, какие еще способы передвижения мне удалось в то время обнаружить. В голову приходят три варианта:
- попытаться улететь в Сантьяго и оттуда в какой-нибудь город южного Чили (там уже недалеко);
- просочиться с остальными пассажирами на борт чартера;
- поискать грузовой, военный или почтовый самолет.
Самым перспективным кажется первый путь, потому что в аэропорту Сантьяго у меня работает друг. О крайних мерах вроде угона машины или самолета думать пока не хочется.
1.5 Высотных домов в Буэнос-Айресе раз в двадцать больше, чем в Нью-Йорке, и почти на каждом установлена какая-нибудь антенна, поэтому с воздуха город похож на прилавок магазина сотовых телефонов. Аэропорт забит сотнями пожилых и совсем старых гринго - пассажирами антарктических круизов. Становится как-то тоскливо. Нет ни мест в чартерном самолете, ни билетов до Сантьяго. Добираюсь до аэропорта местных линий. Там тоже все глухо. Время уходит. Беру в справочной адрес командования военно-воздушных сил и чешу в центр.
Все-таки московское прошлое иногда помогает: в любом большом городе легко ориентироваться, если там есть метро. Стоит спуститься в паутину линий, и начинаешь чувствовать себя уверенно, как хоббит в туннелях орков. Командование расположено на перекрестке улицы Павших Героев Войны За Край Далекий, Но Нашенский и улицы Неотъемлемо Аргентинских Мальвинских Островов. За четвертной мне выписывают билет на самолет до Эль-Калафате. Оттуда уже близко, километров шестьсот.
1.6 Летать над Патагонией всегда интересно. Внизу проплывают потухшие вулканы, разноцветные соленые озера с розовыми пятнами стай фламинго, гигантские приливные водовороты в заливах.
Антуан де Сент-Экзюпери когда-то работал в Аргентине начальником одной из первых компаний, занимавшихся доставкой почты по воздуху. Однажды он потерпел аварию близ затерянной в степях эстансии (семейной фермы) и целую неделю жил там, дожидаясь приезда механиков. Говорят, что знакомство с маленькими дочерьми фермера легло в основу "Маленького принца". На рисунках Сент-Экзюпери можно узнать многие детали местности: горы на планете Маленького принца - это хребет Фицрой, а знаменитый "слон в удаве снаружи" повторяет очертания острова Птичий близ Пуэрто-Мадрина.
Со мной летят на службу полсотни солдат, все в совершенно подавленном настроении. Их можно понять. Крайний юг континента - чудесный уголок для путешествий, но климат тут не подарок, да и вообще с точки зрения аргентинца это нечто вроде Камчатки.
В единственном на весь салон иллюминаторе появляется незабываемый пейзаж: зазубренные, покрытые ледниками вершины Анд торчат отдельными блоками, а между ними на сухие плато Патагонии выползают огромные озера, темно-синие от ветра. Вот и гора Фицрой, вот и похожая на бетонный столб с ледяной шапкой Серро-Торре, мечта скалолазов, вот и... к моему удивлению, вместо маленького, тихого поселочка Эль-Калафате представляет собой довольно приличный город с асфальтированными улицами.
1.7 Да, за десять лет тут все изменилось. Толпы туристов, бесконечные бары, сувенирные лавки, турагенства. Самый дешевый отель стоит тридцать долларов. Выгоднее взять напрокат машину. Я договариваюсь с вояками, что завтра меня посадят на "борт" в Ушуайю, и до полуночи катаюсь взад-вперед по грунтовым дорогам между холмами, высматривая живность. По пустыне бегают лисы, броненосцы, пампасские кошки и огромные, толстые зайцы-русаки. Потом заезжаю в горы, в национальный парк Лос-Гласьярес, ставлю машину среди букового леса, разбрасываю под пни и бревна десяток ловушек - интересно ведь, какие тут водятся мелкие зверушки, достаю из рюкзака спальник и сплю под периодический грохот с соседнего ледника.
1.8 Ледник Перито-Морено - один из самых доступных и красивых в Южной Америке. Он сползает в озеро широким фронтом, от которого постоянно откалываются куски. В семь утра появляются автобусы с туристами, я встаю со скамеечки, собираю пустые ловушки, выезжаю из гор на равнину, качу обратно в город, возвращаю машину и спешу в аэропорт.
Патагония - страна нестихающего западного ветра. Прошлый раз я был тут ранней весной, и ветра были такие, что ходить можно было либо на восток, либо галсами. Сейчас чуть-чуть потише, но страусам-нанду все равно приходится двигаться перебежками, от куста к кусту. По пустыне разбросаны мелкие цветочки и птички цвета гальки. Зато по берегам озер кипит жизнь: стаи фламинго, гусей, черношейных лебедей, уток, ибисов и так далее.
Самолет совсем маленький и вообще без окон, так что я напрашиваюсь в кабину. Справа проплывают скальные пики Торрес-дель-Пайне, еще более красивые, чем хребет Фицрой. Вскоре за Магеллановым проливом равнина кончается, мы проходим низко-низко над пиками гор Дарвина и садимся на берегу пролива Бигль.
1.9 Десять лет назад Ушуайя была маленьким городком, напоминавшим известную песню про Мурманск: "Здесь город матросов, ночных контрабасов, лохматых барбосов и старых карбасов..." Очаровательные барбосы повышенной лохматости остались, матросы теперь в основном китайцы и филиппинцы, а город вырос как минимум раз в пять. В этот раз ночевать на стройке не нужно - есть деньги на отель, но отели все забиты. На корабль меня раньше времени не пускают. В конце концов удается за символическую сумму снять угол (в буквальном смысле) в молодежном приюте. Темнеет здесь к полуночи. Я гуляю по набережной, разглядывая чаек, гигантских буревестников, крабовые панцири, груды сухих водорослей и роющихся в них птиц чиманго, немного похожих на коршунов. Корабль стоит у пирса, огромный, синий и красивый. За проливом чернеют горы. В небе появляются звезды южного неба - я так давно их не видел.
1.10 Случилась неприятность - проснулся в шесть утра. Город выглядит абсолютно мертвым до десяти. Четыре часа вынужденного безделья. К тому же проливной дождь. На борт никого не пускают до вечера. В десять открываются городские музеи.
У этих мест интересная история. Местные индейцы были одним из самых необычных народов мира. Они питались почти исключительно мидиями и древесными грибами, и вынуждены были постоянно кочевать. Поэтому у них не было постоянных жилищ, только шалаши с протекавшими крышами. Одежду сушить было бы негде, так что ее тоже не было: несмотря на суровый климат (постоянные дожди летом и снег зимой), огнеземельцы пользовались лишь меховыми накидками в мороз, да обмазывались жиром морских котиков. Для тепла они постоянно носили с собой огонь в плетенках. Именно из-за множества маленьких огоньков на берегах Магеллан назвал эту землю "огненной". Если верить дневникам путешественников, аборигены Огненной Земли могли спокойно спать голые в снегу. На вопрос Дарвина "Неужели вам не холодно?" один из них ответил: "Вот у тебя же лицо не мерзнет без одежды? Я весь, как твое лицо."
Я впервые прочитал об этом очень давно, еще в детстве, и долго гадал: как может котиковый жир настолько хорошо греть, и нельзя ли "по частям" приучиться ходить в любой холод без одежды. Достать котиковый жир для экспериментов мне пока не удалось, а вот привыкнуть ходить в сандалиях на босу ногу при температуре примерно до минус пяти оказалось на удивление легко.
Мифология и искусство огнеземельцев были поразительно похожи на австралийские - по этому поводу есть несколько интересных теорий, пока не получивших широкого признания. Проверить их сложно, поскольку чистокровных индейцев на всю Огненную Землю осталось меньше полусотни. Они живут на чилийской военно-морской базе Пуэрто-Вильямс. На аргентинской территории за их отстрел назначили премию и истребили всех до единого.
Ушуайя была основана как поселок при тюрьме. В начале прошлого века сюда ссылали политзаключенных, в том числе многих известных троцкистов. В начале 1990-х городок объявили свободной экономической зоной и начали "раскручивать" в туристских кругах как "официальный край света" и "самый южный город в мире". Последнее неправда: Пуэрто-Вильямс южнее. Теперь город растет, как на дрожжах.
1.11 К полудню музеи и дождь кончаются. Решаю сгонять на лодочною экскурсию по скалистым островкам в проливе. Там обнаруживается большая колония императорских бакланов - черно-белых с ярко-голубыми глазами и оранжевыми гребешками на лбу. На некоторых островках среди тысяч бакланов валяются огромные, тяжелые, похожие на медведей с ластами южноамериканские морские львы и маленькие, изящные серебристо-коричневые морские котики. Вдоль края прибоя парами расхаживают, пощипывая водоросли, странные птицы под названием келповые гуси: самцы у них чисто-белые, а самки почти черные.
Это первое в моей жизни путешествие, когда не удалось все вещи втиснуть в рюкзак. Компания прислала специальную инструкцию по поводу одежды. Поскольку еду я все-таки на работу, то вынужден последовать указаниям и тащить с собой кучу "приличных" шмоток, в том числе костюм с галстуком для "официальных" приемов. Хорошо хоть фрак не пришлось напрокат брать: в некоторых круизах и такое требуется.
Лодка возвращается с опозданием из-за легкого шторма, и я долго, высунув язык, бегу с двумя сумками и рюкзаком по километровой длины пирсу, чтобы не опоздать к отходу корабля. Дела до меня никому нет. Мне выдают ключ от каюты и советуют зайти к старшине команды гидов на следующее утро.
1.12 К тому времени, как я разложил вещи по ящикам и оделся потеплее, корабль уже вышел из гавани и быстро двигается на восток по проливу Бигль. На палубе ни души. Слева тянется гористый аргентинский берег с редкими домиками эстансий - Isla Grande, главный остров Огненной Земли. Справа не менее гористый, но еще более безлюдный чилийский берег - остров Наварино. Медленно темнеет. Ветер стих, пролив постепенно сужается. Котики и изредка дельфины лениво бултыхаются вокруг корабля, на островках россыпями белых точек маячат бакланы и магеллановы пингвины.
Пуэрто-Вильямс возникает за поворотом пролива кучкой огоньков, и вдруг я вижу впереди лодку. Это обычная шлюпка с подвесным мотором, но идет она на веслах, и сидят в ней с лесками в руках трое огнеземельцев - самых настоящих, хотя и одетых в поношенные куртки. Я машу им рукой, они улыбаются и машут мне вслед.
Вскоре становится совсем темно. Снова поднимается ветер, берега немного расступаются, и корабль начинает чуть заметно покачиваться. Мы выходим в океан.
Нет в мире недоступных мест,
Есть только лень и страх.
Мечта любая - просто тест,
Как склон крутой в горах.
Нет незаслуженных удач:
Лишь тем везет в пути,
Кто может терпеливо ждать,
Как паучок в сети.
Сил и здоровья не жалеть,
Год тратить, словно грош -
Сумеешь все преодолеть...
Коль раньше не помрешь.
Проникновение
Лучше умереть, когда хочется жить,
чем дожить до того, что захочется умереть.
Эрнест Шеклтон
2.1 В пять утра просыпаюсь от удара волны в стекло. Я живу на самом нижнем уровне, поэтому каждые несколько секунд становится темно - вода поднимается гораздо выше иллюминатора. Вчера, после выхода из Ушуайи, иллюминаторы во всех каютах нашего яруса задраили стальными крышками, но я нашел швабру и свой отдраил обратно. Я также убедился, что могу при необходимости открыть его совсем и протиснуться наружу, изучил расположение лестниц, спасжилетов и шлюпок. Мне уже доводилось попадать в кораблекрушение.
На палубе холодно и ветрено. Вслед за кораблем, покачиваясь на длинных узких крыльях, летит десяток альбатросов и гигантских буревестников. Альбатросы висят в воздухе почти неподвижно, лишь изредка выхватывая что-то из-под винтов. С помощью чуть заметных поворотов хвоста они ухитряются ловить малейшие изменения в воздушном потоке, описывать широкие зигзаги, не отставать от теплохода и даже обгонять его время от времени. Гигантские буревестники далеко не столь изящны, однако тоже не отстают.
Нахожу уголок на корме, где меньше дует и стоит автомат с горячим кофе. Оттуда долго наблюдаю за воздушным балетом. Время от времени к компании присоединяются гигантские альбатросы - странствующие и королевские. Размах крыльев у них больше трех метров, но полет настолько легкий, что глаз не в состоянии правильно оценить размер. Птицы кажутся совсем небольшими, пока не подлетят совсем близко. Тогда понимаешь, что у них клюв длиной с чайку.
Больше пока ничего интересного не появляется, и я отправляюсь исследовать корабль. Он германской постройки, когда-то возил персонал на советские полярные станции, потом был продан норвежцам и полностью переделан изнутри. В принципе берет на борт шестьсот пассажиров, но в Антарктику нельзя возить больше четырехсот. Это одно из самых больших судов в Южном океане, однако малютка по сравнению с круизными теплоходами других морей. За последние три года пережил пожар и столкновение с айсбергом. С марта по ноябрь корабль циркулирует по более теплым местам, поэтому на верхней палубе имеется постоянно действующее джакузи. Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-то, кроме меня, им пользовался.
Команда, как обычно в наши дни, интернациональная: капитан - хорват, офицеры - норвежцы, механики - поляки, оркестр русский, гиды в основном англичане, водители надувных лодок - шотландцы, а остальной персонал преимущественно филиппинцы с Лусона. Надо видеть, как они подпрыгивают, когда я обращаюсь к ним на тагалоге. (Пару раз я пытался заговорить по-русски с музыкантами, но до них только под конец круиза дошло, что они не ослышались.) Еще на борту имеются японец-переводчик и датчанин - ледовый капитан.
Кормят тут на убой: ресторан, буфет со "шведским столом", плюс кофе с булочками на корме круглые сутки. Я сразу понял, что питаться буду в буфете: быстрее и удобнее. Есть еще библиотека, кинозал, казино, карточная комната и так далее. От всей этой роскоши я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, а обстановка почему-то ужасно напоминает "Титаник". По ночам мне снится, что меня поймали контролеры и выбрасывают за борт за безбилетный проезд.
Высматривать всяческую фауну лучше всего с носа, но в открытом море там обычно слишком холодно, сколько курток и свитеров не одевай. (Температура за все время ни разу не опускалась ниже минус трех, но ветер обычно держался в пределах шести-девяти баллов по Бофорту). Поэтому большую часть путешествия мне предстоит провести возле кофейного автомата на корме.
Некоторых из четырехсот пассажиров я за весь круиз видел всего раз или два. Средний возраст публики лет шестьдесят-семьдесят. В основном народ пребывает в каютах, казино, баре или на кружке вязания, лишь при высадках на берег появляясь на палубе. Зачем этим людям платить такие деньги и ехать в Антарктику, для меня загадка. Между тем многие здесь не впервые, а кое-кто вообще записался на весь сезон. Довольно значительная часть пассажиров проводит в круизах чуть ли не круглый год. С кем не заговоришь, почти все бывали в России: оказывается, маршруты по каналам и рекам Европейской части пользуются большой популярностью.
"Россия - страна закрытых дверей," - говорит мне один старичок. - "Сколько бы ни было дверей на входе куда-нибудь, открыта всегда почему-то только одна, остальные заперты. В чем причина, непонятно."
Мне это тоже всю жизнь было непонятно, но старичку я объясняю, что дело в холодном климате.
Моим планам в первый же день познакомиться с какой-нибудь девушкой не суждено сбыться: среди пассажиров молодежи почти нет, а среди команды симпатичных девушек две, и обе плавают с мужьями. Кое-кто путешествует с детьми. Детишки ужасно скучают и слоняются по кораблю, иногда нажимая на кнопочки и откручивая вентили.
2.2 Всего через несколько часов я уже знаю всех людей на борту, хоть сколько-нибудь интересующихся происходящим вокруг. Вычислить их легко: они имеют теплую одежду и иногда появляются снаружи. На теплоходе их около десятка, не считая гидов. При этом, хотя среди пассажиров американцев и англичан примерно поровну (а прочих совсем мало), почти вся десятка "людей с биноклями" - англичане. Инструктор спецназа по выживанию в тропиках, банковский администратор, продавец автосалона... неважно, кем они работают, но у всех, видимо, имеется один и тот же ген, заставляющий людей тащиться на край света и часами высматривать в бинокль редких птичек и китов под ледяным ветром.
Гидов тоже десять человек. Публика интересная, в Антарктике уже давно. Особенно произвела на меня впечатление миниатюрная леди по имени Эмма. Она семь лет проработала рыбинспектором на Фолклендских островах. Работа ее заключалась в том, чтобы отыскивать в океане рыболовные суда, высаживаться на них с надувной лодки и проверять соблюдение всяческих правил.
Правила в британских водах строгие, особенно по части longline fishing. При этом методе с корабля отматывают длинный, до сорока километров, трос с тысячами крючков, наживленных мелкой рыбой. Если не принимать специальных защитных мер, альбатросы и буревестники часто хватают наживку и оказываются утянутыми на стометровую глубину. Альбатросы начинают гнездиться только в возрасте шести-восьми лет и медленно размножаются (один птенец раз в год-два), поэтому гибель взрослых птиц привела к быстрому уменьшению многих колоний.
Чтобы сократить число гибнущих альбатросов, сезон рыбной ловли в этих водах установлен зимой. В постоянный шторм Эмме приходилось карабкаться на борт по веревочной лестнице, проводить проверку и в случае нарушений требовать, чтобы судно шло в Порт-Стэнли для разбирательства. Один раз у китайского сейнера, который она конвоировала в порт, отказал движок, и она проторчала две недели на судне, где все кроме капитана говорили только по-китайски. У капитана были не в порядке какие-то бумажки, и он отсидел три месяца в островной каталажке. Тем не менее при следующей проверке, через год, оказалось, что команда завела на борту котенка и назвала его Эммой.
Кроме меня, больше всего времени на палубе проводит Крис, ирландский орнитолог. Он зоолог в четвертом поколении: порхающие у борта вильсоновы качурки названы в честь его прадеда. Самые маленькие птицы Южного океана, качурки размером и видом напоминают ласточек, однако спокойно комятся в открытом океане даже в самый сильный шторм.
2.3 Для большинства пассажиров в этот день ничего не происходит. Для нас с Крисом вокруг полно интересного. На первый взгляд море везде выглядит одинаково, но мы-то знаем, что глубина его меняется. Об этом можно судить по тому, какая вокруг живность. В обед мы проходим над банкой Бурдвуд, где глубина всего метров шестьдесят. Вода тут чуть теплее, и сразу появляются более северные птицы: серые буревестники и мягкоперые тайфунники. Под вечер континентальный шельф заканчивается, глубина резко возрастает километров до двух, и на горизонте возникают наклонные фонтаны кашалотов. Серые буревестники исчезают, вместо них повсюду маленькие, изящные голубые тайфунники и расписные буревестники под старинным названием "капский голубок".
Ветер между тем достигает одиннадцати баллов, а шторм - девяти. Птицы несутся мимо нас с сумасшедшей скоростью, их почти не удается рассмотреть, но они успевают подхватывать что-то с покрытой сплошным слоем пены поверхности моря.
Два дня назад была большая солнечная вспышка, и я с надеждой смотрю на небо: не разойдутся ли к ночи облака? Увы, нет. Полярные сияния, видимо, очень яркие: даже сквозь сплошную облачность после полуночи видны зеленоватые отсветы.
Хорошей погоды здесь можно дожидаться месяцами. Внутренние районы Антарктиды - одно из самых сухих мест в мире, но вдоль ее берегов круглый год движутся глубокие циклоны. На 50-60 градусах южной широты нет почти никакой суши, и ничто не мешает свирепым западным ветрам. На некоторых из субантарктических островов бывает всего два-три солнечных дня в году. Странствующие и королевские альбатросы пользуются постоянным западным ветром, и после каждого сезона гнездования совершают кругосветное путешествие вокруг Антарктики. Живут они очень долго, так что некоторым удается проделать тридцать-сорок кругов. Во время выкармливания птенцов странствующие альбатросы с Южной Георгии каждые три недели летают за кормом к побережью Бразилии, за восемь тысяч километров. Постоянные шторма позволяют им двигаться со скоростью до 130 километров в час.
2.4 К утру шторм немного поутих, но все равно раз в полчаса приходится выпивать по чашке горячего кофе, чтобы согреться. Если становится совсем холодно, залезаю в джакузи.
В обязанности Криса входит проводить по утрам для пассажиров "birdwatching hour" (час наблюдения за птицами). Поскольку у меня до прибытия на Южную Георгию работы нет вообще, я помогаю ему. На мероприятие собираются все те же десять моих знакомых плюс человек двадцать-тридцать случайной публики. То ли людям, не интересующимся природой, трудно запоминать подобные вещи, то ли возраст сказывается, но от раза к разу они успевают забыть все названия, и приходится каждый день заново показывать каждому из пассажиров все двадцать болтающихся вокруг корабля видов. При этом нам задают вопросы, иногда довольно неожиданные. Поначалу мне едва удавалось сохранить невозмутимый вид, когда меня спрашивали, какая разница между рыбой и кальмаром или нормально ли, что на небе днем видно луну. Потом привык. Самый лучший вопрос задала бодрая (бегала каждое утро трусцой вокруг корабля на протяжении минимум получаса) тетушка лет пятидесяти:
- Скажите, а на какой мы сейчас высоте над уровнем моря.
- Ноль, - ответил я.
- А когда мы поплывем южнее, мы все время так и будем на уровне моря?
- Я надеюсь.
- Спасибо! А то они по телевизору погоду и координаты показывают, а высоту почему-то нет...
В полдень мы пересекаем Полярный фронт. Антарктида окружена областью холодной воды, которая на определенном расстоянии от материка уходит с поверхности вглубь. Образуется довольно резкая граница с относительно теплой водой других океанов, называемая Полярным фронтом или, более научно, Антарктической конвергенцией.
Разница в температуре воды совсем небольшая. При пересечении Фронта летом она снижается с пяти-девяти до одного-трех градусов, зимой с трех-четырех до минус одного. Но количество планктона при этом резко возрастает, и все вокруг меняется. Вода из зеленовато-черной становится бледно-зеленой, количество птиц в поле зрения за каких-то полчаса подскакивает с пары десятков до нескольких тысяч. Больше всего прионов - серо-голубых птичек со стремительным, неровным полетом. В клюве у них планктонный фильтр, вроде китового уса. Иногда их так много, что вся поверхность океана словно покрыта движущимся серым ковром. Над самим фронтом кормятся маленькие, легкие полярные крачки, которые каждый год прилетают сюда из Арктики.
Раньше Фронт совпадал с зимней границей плавучих льдов. Но с потеплением климата все изменилось. Вокруг Южной Георгии, которая южнее Фронта на триста километров, море не замерзало ни разу за последние двадцать лет.
2.5 Каждый день начинается одинаково, разве что просыпаться мне приходится все раньше. Мы движемся на восток, а я стараюсь не пропустить рассвет. Сегодня встаю в четыре. За окном уже довольно светло. Включаю телевизор. По одному из каналов постоянно показывают местонахождение судна, температуру воды и воздуха, силу ветра и волн. Воздух плюс семь, вода плюс два, ветер юго-западный, девять баллов, шторм семь, до Южной Георгии осталось меньше ста миль. Умываюсь, проверяю батарейки в фото- и видеокамере, долго и вдумчиво одеваю на себя последовательно многочисленные теплые шмотки, закрываю крышку иллюминатора (чтобы стюард не догадался, что он отдраен) и шагаю к лифту.
Сервис на корабле несколько навязчивый. Каждый раз, вернувшись в каюту после часового отсутствия, я обнаруживаю, что постель застелена, а все вещи аккуратно разложены по ящикам, откуда мне долго приходится их вытаскивать - люблю, чтобы все было под рукой. Сплю я урывками, раза три-четыре в сутки, и бедняга стюард каждый раз застилает койку. Но мне никак не удается его отловить, чтобы сказать, что этого можно и не делать.
На палубе, естественно, ни души. Первым делом обхожу корабль по кругу, проверяя, нет ли по углам ударившихся ночью в освещенные окна птиц - качурок и тайфунников. Если есть, их надо согреть, расчесать встрепанные перья и выпустить. Потом захожу на мостик - поздороваться с рулевым и взглянуть на метеосводку. Вокруг ничего не видно, кроме волн, тумана и прионов. Стою минут пять на носу, пока не замерзаю, и собираюсь идти на корму за кофе, когда впереди появляются снежные буревестники.
Это небольшие, чисто-белые птицы с черными глазами и клювом, очень красивые. Они гнездятся на скальных карнизах самых высоких гор, иногда в глубине Антарктиды за сотни километров от берега, а кормятся вокруг ледовых полей и айсбергов. Я подношу к глазам бинокль и вижу впереди треугольный силуэт. Рулевой давно заметил айсберг на экране радара, и мы чуть-чуть изменяем курс. Если бы я был пассажиром, мне бы полагалась бутылка шампанского за первый увиденный айсберг. Но я как бы член команды.
За кормой уже висят в тумане альбатросы. Ночью они не следуют за кораблем, предпочитая охотиться за поднявшимися к поверхности кальмарами и крилем, а утром постепенно собираются к нам, привлеченные всякой мелкой живностью в потоке воды от винтов. Вскоре их уже сотня-две, плюс столько же гигантских буревестников и пара десятков бурых тайфунников. Сказывается близость Южной Георгии.
В пять на палубе возникают Крис и филиппинец с подносом горячих булочек. В семь мы наскоро завтракаем и спешим на нос: острова должны вот-вот появиться на горизонте.
И вот из тумана проступает черно-белая стена, увенчанная зубцами горных пиков. Море вокруг нас буквально кишит морскими котиками, пингвинами, альбатросами и буревестниками, а ведь мы еще на западной, относительно бедной жизнью стороне.
Южная Георгия расположена чуть южнее Полярного фронта, в самой богатой планктоном части Мирового океана, и к тому же вытянута с северо-запада на юго-восток. Западные ветры сдувают верхний слой воды от восточного берега, и там к поверхности поднимаются богатые питательными веществами глубинные воды. В результате этого процесса, называемого апвеллингом, а также столкновения двух течений из Антарктики создаются идеальные условия для морской фауны. На архипелаге размером 180 на 30 километров гнездится около шестидесяти миллионов морских птиц тридцати видов. Каждое лето на берега выходят для размножения два миллиона котиков и триста тысяч морских слонов.
Но это лишь небольшая часть былого изобилия. Численность млекопитающих до сих пор восстанавливается после двух столетий промысла (одних только крупных китов здесь было убито почти двести тысяч). Китобои завезли на Южную Георгию крыс, и теперь мелкие морские птицы там почти не гнездятся - их колонии уцелели в основном на небольших островках, которых около двух десятков, и в изолированных ледниками частях главного острова. Такая же участь постигла единственную здесь певчую птицу - маленького конька.
2.6 Мы обходим острова с запада и заходим в первую бухту - окруженный низкими скалистыми сопками залив Элзехул.
Склоны вокруг все в белых точках: по берегам залива разбросаны колонии птиц. На вершинах холмов гнездятся странствующие альбатросы, которым нужен сильный ветер, чтобы взлететь с суши. Чуть пониже - гнезда чернобровых и сероголовых альбатросов. Они очень похожи, но чернобровые летают кормиться в районы южнее Полярного фронта, а сероголовые - севернее. Из за разницы в количестве корма первые размножаются каждый год, а вторые - раз в два года.
На скалистых склонах живут желтоволосые пингвины с пучками длинных, тонких золотистых перьев по бокам головы. По-английски они называются macaroni penguins. Я долго не мог выяснить, откуда взялось такое название, но в конце концов узнал, что в XVIII веке в Англии так дразнили молодых людей, красивших прядь волос перекисью по тогдашней итальянской моде. Пингвины обладают фантастической прыгучестью и скачут по скалам, как горные козлы. В основном желтоволосики гнездятся на холодной юго-западной стороне острова, редко посещаемой людьми.
У самой воды стоят кучками королевские пингвины и валяются морские котики.
Я уже предвкушаю близкое знакомство с птенцами в гнездах и их родителями, но тут выясняется, что высаживаться на берег мы не будем. Во-первых, пассажирам круизных теплоходов теперь разрешена высадка только в единственном на острове поселке, а во-вторых, это опасно: могут покусать котики.
Котиков тут действительно тысячи, и найти свободное место для высадки было бы непросто, хотя при желании, конечно, можно. Обидно ужасно. В бинокль я вижу, как, раскинув крылья и задрав к небу клювы, танцуют на сопках альбатросы. Вижу даже птенцов - огромные шары белого пуха. Не судьба.
Вместо высадки нам предстоят туры вокруг бухты на надувных лодках под названием "зодиак". Ветра в заливе почти нет, но зыбь все-таки чувствуется. Усаживать в качающиеся вверх-вниз лодочки сотни стариков и старух - развлечение еще то. Зато мне, как гиду, можно сделать не один круг, а пять.
Антарктические морские котики очень красивые, коричневые с кремовым брюшком. В одном месте я вижу редкого гостя - субантарктического котика, который обычно водится на островах севернее Фронта. Он совсем расписной, с оранжевой мордой и шоколадным чубчиком. Любопытные черные котята, увидев лодку, забегают в прибой, чтобы рассмотреть нас поближе. Некоторые самки еще только рожают - тут и там бурые поморники дерутся из-за обрывков последов.
Наблюдать за жизнью лежбища можно бесконечно: то самцы устроят поединок, то чайка примется играть с котенком в перетягивание каната обрывком водоросли, то самка наорет на пингвина, нагло карабкающегося по головам детенышей. Строгие бакланы с презрительным видом взирают на происходящее со скал. Их собственные, покрытые бурым пухом птенцы похожи на воспитанных детей: не шумят и не капризничают, а скромно сидят в гнездах, дожидаясь, когда будут кормить.
2.7 Наконец круг по бухте проделали все желающие, но поднимать якорь мы не торопимся. Как объяснил мне капитан, наша задача - прийти в поселок не раньше полуночи, иначе придется платить за лишний день якорной стоянки.
Мне очень хочется как можно большую часть побережья увидеть засветло, и я предлагаю переместиться в Залив Островков (Bay of Isles) в сорока километрах к востоку. Капитан вначале отказывается, но я подговариваю троих пассажиров подойти к нему с тем же предложением. Желание пассажира - закон.
Едва выйдя из залива, мы оказываемся в окружении китов. Погода на этой стороне острова гораздо лучше: безветренно и почти ясно, даже вершины гор торчат из рваных облаков. На зеркальной глади моря тут и там появляются блестящие черные спины южных китов. Узнать их легко с любого расстояния: спинного плавника нет, фонтан раздвоен буквой V. Они очень медлительные, и иногда оказываются настолько близко от борта, что можно сосчитать морских желудей у них на макушках. Чуть дальше от берега плещутся киты-горбачи. Из всех китов за ними интереснее всего наблюдать, потому что они вечно что-нибудь вытворяют: то хвостами плещут, то выпрыгивать из воды примутся, то соберутся стайкой и устраивают групповой секс.
Ветер совсем стих, и альбатросы больше не летают вокруг корабля - они стайками сидят на воде, не желая работать крыльями. Вода тут бутылочно-зеленого цвета от обилия диатомовых водорослей. Иногда мы пересекаем широкие, метров по сто, полосы зоопланктона. Если полоса красноватая - это криль, похожие на креветок рачки длиной в мизинец. Если белесая - это сальпы, висящие в воде гроздьями существа, напоминающие маленькие полиэтиленовые пакеты. Дальше к югу скопления криля иногда достигают сотен километров в поперечнике.
В Заливе Островов есть несколько рифов и два островка. Один называется островом Альбатросов, другой - островом Прионов. На острове Прионов на первый взгляд никого нет, только песни коньков доносятся по ветру (крысы там не водятся). Но в бинокль видно, что травянистые склоны сплошь испещрены норами птиц - прионов, голубых тайфунников, качурок, ныряющих буревестников. Начинает темнеть, хищники - поморники и чайки - улетают на ночевку, и из нор появляются их обитатели. Воздух наполняется криками и шумом крыльев: сотни тысяч птиц устремляются в море за кормом или возвращаются к гнездам.
Ныряющие буревестники - маленькие, толстенькие птички. Они перемещаются огромными стаями, а крылья у них короткие и очень сильные - под водой ими можно пользоваться так же, как и в воздухе. Завидев скопление криля, несколько тысяч птиц разом пикируют в воду, не моргнув глазом, продолжают полет сквозь прозрачную толщу, а потом, как ракеты, "выстреливают" обратно в воздух и летят дальше, словно комариный рой. Прионов и ныряющих буревестников здесь по два вида, внешне почти неразличимых, но летающих кормиться на разное расстояние от берега.
В темноте мы продолжаем медленно-медленно двигаться на восток. Из-за постоянного торчания на холодной палубе у меня прорезался зверский аппетит - я быстро привык завтракать, обедать и ужинать по два раза. Давно я так много и вкусно не ел. В буфете каждый день новая кухня: то французская, то итальянская, то китайская. Умяв второй ужин, иду в каюту. Солнце встает в полпятого, значит, чтобы не пропустить рассвет, надо проснуться без четверти четыре.
2.8 Утро застает нас у входа в залив Камберленд. Горы еще в тумане, но небо над головой ясное, тепло и почти безветренно. С разных сторон в залив стекает шесть ледников, поэтому на отмелях виднеются десятки небольших голубых айсбергов.
Берега Южной Георгии издали кажутся очень неприветливыми: отвесные черные скалы, заснеженные пики, сползающие в море ледники, бешеный прибой. Но если зайти в один из многочисленных фьордов, оказывается, что здесь и трава растет, и относительно ровные участки кое-где попадаются. Правда, вся зелень кончается на высоте примерно метров ста, а дальше - вертикальный мир голых утесов, ледопадов и снега, где живут только лишайники и снежные буревестники.
На низменном берегу маячит стадо северных оленей. Их когда-то завезли из Лапландии китобои. Местные жители шутят, что все олени в упряжке Санта-Клауса - с Южной Георгии. Иначе у них не было бы рогов на Рождество - ведь самцы северных оленей сбрасывают рога на зиму. Во времена котикового и китобойного промысла на острове было пять поселков, сейчас остался один - Гритвикен, да еще маленькая научная станция на острове Птичьем чуть дальше залива Эльзехул. Кроме четырех постоянных жителей и приезжающих на полгода ученых, в поселке одно время обитал взвод солдат - наследие Фолклендской войны, когда Аргентина на несколько недель оккупировала Южную Георгию. Сейчас казармы стоят полупустые - если вам когда-нибудь повезет и удастся попасть на остров надолго, проблем с ночевкой не будет.
На лето сюда привозят рабочих, которые постепенно разбирают остатки китобойной станции. Пока берег вокруг поселка еще кое-где завален ржавыми железками, гигантскими котлами для вытопки ворвани и пустыми цистернами.
В поселке имеются доставленная в разобранном виде из Норвегии деревянная церквушка и очень интересный маленький музей. Кураторы музея - Тим и Полина Карр, старожилы Гритвикена. Лет двадцать назад, сразу после свадьбы, они продали все, что у них было, и купили очень старую девятиметровую яхту под названием Curlew ("кроншнеп"). Десять лет они плавали по свету. Маршруты включали первый в истории заход на Антарктический полуостров на маленькой безмоторной яхте, путешествия в Арктику и большинство тропических морей. На Южной Георгии им так понравилось, что они решили поселиться здесь навсегда. Они потихоньку ремонтируют и пополняют музей, а в свободное время ходят на яхте вокруг острова и на Фолклендские острова, где проживает вся администрация Южной Георгии.
Высадить на берег и потом привезти обратно четыреста человек - процесс долгий и нудный. Каждому из пассажиров позволяется пробыть на суше всего два часа. Обязанность гидов - стоять в стратегических местах, следя, чтобы никто не отходил от тропы и не приближался к потенциально опасным животным (т.е. любому существу крупнее птички-конька). Нам с Крисом выпадает стоять в карауле у места высадки. Поглядев на меня, он дожидается, когда рядом никого не будет, и говорит:
- Ты тут первый раз, можешь вокруг побегать. Я как-нибудь справлюсь. Только парку сними, чтобы тебя с корабля не заметили.
Всем участникам круиза выдали ярко-красные куртки-парки. Снимать их во время высадки в принципе запрещено, потому что если потеряешься, в парке тебя издалека видно. У меня, как у большинства зоологов, инстинктивное отвращение к яркой одежде. Я с облегчением запихиваю парку в рюкзак, оставшись в защитно-зеленой куртке, и убегаю за холмы.
2.9 В моем распоряжении восемь часов, но я с удовольствием провел бы здесь месяц-другой. Мало есть на свете мест, по которым было бы так восхитительно здорово полазить.
Пляжи вокруг поселка оккупированы королевскими пингвинами. Пуховых птенцов тут уже нет, но много линяющих подростков, ужасно смешно выглядящих. Чуть дальше гуляют морские котики. Завидев прохожего, они с собачьим лаем устремляются навстречу, иногда норовя тяпнуть за ногу. Чтобы их отпугнуть, достаточно хлопнуть в ладоши (вечером, однако, выяснилось, что кому-то из пассажиров штаны все-таки порвали).
По низменным участкам растет кочковая трава (tussock grass), роскошное темно-зеленое растение в человеческий рост. Гулять между кочками надо осторожно: котики используют их как подушки, а протоптанные в кочкарнике глубокие тропы ведут к безмятежно спящим морским слонам. У них сезон размножения давно закончился, но теперь они снова вышли на берег, чтобы перелинять.
Чуть выше склоны покрыты мятликом и аценой (burnet) - маленьким растением типа лапчатки. Плоды у нее напоминают ржаво-коричневый репейник, торчащий из травы на коротких стебельках. Ручьи обрамлены роскошными коврами ярко-зеленого мха. Мягкие моховые подушки достигают шести метров в толщину. По данным радиоуглеродного анализа, они медленно, непрерывно растут вот уже восемь тысяч лет - с тех пор, как побережье освободилось ото льда.
Еще десять минут подъема, и вокруг поля покрытой разноцветными лишайниками щебенки. По ним хочется шагать до бесконечности - к дальним горам, вдоль растрескавшихся ледников, мимо маленьких озер. Широкие долины ведут к скалистым склонам хребта Аллардис, увенчанного пиком Сахарная Макушка, почти три тысячи метров высотой. Я понемногу начинаю завидовать Тиму и Полине.
Переваливаю через невысокий хребет и оказываюсь в маленькой, обрамленной черными скалами бухте. Туман почти исчез, снежные вершины сверкают на солнце. В бухте нет ветра и совсем тепло. В рюкзаке у меня плавки, маска и полотенце. Переждав, пока успокоятся пингвины и котики, я раздеваюсь и захожу в воду.
Ойййййй!!! Даже на отмели вода не теплее градусов девяти, а чуть дальше и вовсе ледяная. Но там так красиво, что я готов терпеть. Со дна поднимается лес похожих на осьминогов гигантских водорослей-макроцистисов. Это самые длинные в мире живые организмы: некоторые пряди вырастают метров до двухсот. Между стволами разгуливают по мидиевому ковру полчища крабов. Сквозь пронизанные солнцем заросли, оставляя шлейф пузырьков, проносятся стремительными торпедами пингвины и котики. Пингвины не обращают на меня внимания, а котики иногда подплывают, заглядывают в маску и подталкивают носом, приглашая поиграть. Почесать им животик я соглашаюсь, но в догонялки - увы. В окружении веселых, гибких, шустрых зверей чувствуешь себя медлительным инвалидом.
Чуть дальше водоросли расступаются. Среди подводного леса много таких полян, проделанных ползущими по дну мелкими айсбергами. Над покрытым ледниковыми булыжниками дном плавают колючие скаты, камбалы, большеголовая антарктическая треска и бледно-серые белокровные щуки. Это единственные рыбы, заходящие на юг до самой Антарктиды. В крови у них очень много соли и совсем нет гемоглобина - иначе кровь замерзла бы. Но содержание кислорода в воде здесь такое, что можно и без гемоглобина обойтись.
Из глубины возникает морской слон, медленно описывает круг, встречается со мной взглядом и, по примеру котиков, тыкается мягким хоботом. Провожу рукой по жесткой шерсти - трехтонный зверь вздрагивает и легко уносится вдаль. Тут я понимаю, что совершенно закоченел, и спешу на берег. Мне удалось провести в море целых пять минут.
Вытеревшись и согревшись, шагаю дальше по пляжу. Чайки сосредоточенно отдирают от камней морские блюдечки, маленькие антарктические крачки сидят на камнях или ныряют в море за рыбой. Бурый поморник прыгает вокруг мертвого пингвина, пытаясь оторвать кусок. Пляж упирается в скалы. Карабкаюсь на очередной хребтик - и оказываюсь в колонии птиц. Чайки не обращают на меня внимания и продолжают сидеть на гнездах, а крачки устраивают настоящую истерику и даже отвешивают мне несколько легких подзатыльников.
Чтобы не беспокоить птиц зря, поднимаюсь еще выше и выхожу к краю поросшего лютиками плато. Отсюда открывается вид на залив, курсирующие между кораблем и поселком "зодиаки" и косяки айсбергов у края дальнего ледника. По оврагу течет ручей в обрамлении мокрых подушек разноцветного мха. А вдоль скал у меня под ногами летают дымчатые альбатросы.
По-моему, это самые красивые птицы Южного океана. Размах крыльев у них всего метра два. Они шоколадно-коричневые с серебристой спиной, черным клювом и белым полукольцом вокруг глаза. Крылья и хвост у них длинные и узкие, а полет стремительный и уверенный. Гнездятся они позже других, так что сейчас сезон ухаживания. Брачный танец дымчатых альбатросов - совершенно невероятное зрелище. Не обращая внимания на шквальный ветер, птицы летят вдоль скал бок о бок, почти соприкасаясь кончиками крыльев и в точности повторяя каждое движение друг друга. Пройдя вдоль всей скальной стены, они описывают широкий круг над морем и снова скользят вдоль обрыва. Порывы ветра то и дело пытаются швырнуть их о камни, но птицы отвечают на них лишь едва заметным наклоном крыльев или поворотом хвоста.
На противоположном склоне оврага дымчатый альбатрос строит гнездо. Он выбрал голую площадку среди кочек и утаптывает ее широкими перепончатыми лапами. К тому времени, когда он наконец решает перейти к сооружению травяного настила, мне уже пора возвращаться к поселку.
В Гритвикене пингвины, котики и морские слоны попадаются на улицах. На травке между домами пасутся утки-шилохвости. Летом они едят траву и водоросли, а к концу зимы, когда вся растительность оказывается под метровым слоем снега, переходят на падаль. Есть еще несколько южноамериканских чирков. Они появились на острове в 1970-х годах и пока водятся только вокруг поселка.
В километре от поселка находится маленькое старинное кладбище, окруженное заборчиком для защиты от не разбирающих особо дороги морских слонов. Вокруг растут одуванчики и прочие европейские цветы, завезенные на остров с норвежской землей (у норвежцев принято хоронить умерших в земле с родины). Кроме китобоев и моряков, там похоронен один из самых талантливых путешественников в истории - Шеклтон.
2.10 Эрнест Шеклтон (1874-1922), по-видимому, унаследовал ген путешествий от обоих родителей, и был он, подобно мне, слегка на этой почве чокнутым. В шестнадцать лет он плюнул на отцовский бизнес и устроился матросом на корабль. Совершенно случайно это оказался первый в истории корабль, обогнувший мыс Горн зимой (после двух месяцев неудачных попыток). Через десять лет Шеклтон считался одним из лучших капитанов британского флота. Он участвовал в первой антарктической экспедиции Скотта, а в 1907 году возглавил собственную экспедицию. Это было чисто научное предприятие, тем не менее результатами разведочных вылазок были покорение вулкана Эребус, пересечение Трансантарктического хребта и открытие Полярного плато. Во время одного из походов Шеклтон с товарищами оказался менее чем в сотне миль от полюса, и только непрерывный шторм заставил его повернуть обратно. Проложенными им маршрутами через горы пользуются до сих пор.
Так уж сложилось, что в истории исследования Антарктики неудачи получили большую известность, чем успехи. Первым до полюса добрался, как известно, Амундсен (в 1911 году), но про трагически закончившуюся экспедицию Скотта написано, наверное, в сто раз больше. Шеклтон тоже вошел в историю благодаря своей второй экспедиции - вообще говоря, неудачной.
В 1914 году он отплыл из Англии на корабле Endurance ("выносливость"), намереваясь перейти Антарктиду от берега до берега. Чтобы собрать средства на экспедицию в разгар войны, ему пришлось влезть в долги, заложить дом и продать все вплоть до платьев жены.
"Как вы яхту назовете, так она и поплывет". В тот год сложилась крайне тяжелая ледовая обстановка. Несмотря на многие месяцы упорных попыток, корабль не смог достичь побережья и в конце концов был раздавлен льдами. 28 участников экспедиции оказались на льду с припасами и тремя семиметровыми шлюпками. Они потихоньку буксировали шлюпки на север, пока лед не начал таять. После изнурительного путешествия по разводьям им удалось достичь Слоновьего острова - одного из Южных Шетландских островов. Ближайшим населенным местом была Южная Георгия в 1300 километрах к северо-востоку. Шеклтон отобрал пять человек и отплыл в одной из шлюпок, оставив остальных на узкой полоске пляжа между морем и скалами.
Южный океан в начале зимы - худшее место для мореплавания, какое только можно себе представить. Одежда и спальные мешки промокли в первые пять минут, когда шлюпка преодолевала прибой. Высушить их так и не удалось. Согревались вычерпыванием воды: лодка дала течь. На четвертый день начался десятибалльный шторм и уже не прекращался. Теперь, кроме вычерпывания, надо было еще с утра до вечера обкалывать намерзавший на борта лед. Чтобы облегчить шлюпку, пришлось выбросить за борт спальные мешки и почти все продукты. Несколько раз ледяная вода заливала лодку до половины. Когда проглядывало солнце, полуживые от холода и усталости люди пытались определить свое местонахождение. Обмороженные, содранные до кости пальцы примерзали к секстанту, ветер постоянно грозил унести кого-нибудь за борт.
Тем не менее на шестнадцатый день плавания (вода кончилась через две недели) они нашли Южную Георгию, точку в океане. Шторм к тому времени перешел в ураган. Прошло еще два дня, прежде чем удалось преодолеть прибой и рифы и высадиться на берег. Они оказались на южной стороне острова, а все поселки китобоев находились на более теплой северной. Взяв двух человек, еще способных двигаться, Шеклтон впервые в истории перешел через горы - два дня пути по глубокому снегу и ледникам, через километровой высоты перевалы. Они несколько раз проваливались по пояс в воду засыпанных снегом ручьев, но все же достигли станции Стромнесс.
Потребовалось четыре попытки на четырех разных судах, чтобы добраться до Слоновьего острова и забрать остальных участников, находившихся к тому времени на грани помешательства. В 1917 году Шеклтон вернулся в Англию, не потеряв ни одного человека. Вплоть до 1940-х годов две экспедиции Шеклтона оставались практически единственными в истории изучения Антарктики, обошедшимися без жертв.
В 1922 году он снова был в Антарктике во главе новой экспедиции. Но его здоровье было подорвано пятью годами без путешествий. Болезнь сердца, которую ему всю жизнь удавалось скрывать, обострилась, и он скончался на рейде Гритвикена от инфаркта - по-видимому, далеко не первого.
Наш круиз официально называется "По Шеклтоновским местам". Одна из пассажирок - внучка сэра Эрнеста. Она совсем старенькая, почти не выходит из каюты и ни с кем не разговаривает. До могилы Шеклтона нам приходится буквально нести ее на руках. Я собираю несколько лютиков, и она оставляет их перед надгробной плитой.
Все жители поселка приглашены на борт на ужин. За ужином я в основном слушаю рассказы Полины и Тима Карр о жизни на острове. О том, как во время восхождений на горные вершины они порой натыкаются на стайки снежных буревестников, безмятежно купающихся в сугробах. О том, как ранней весной приходится каждый день обходить пляж с мотком веревки, спасая новорожденных детенышей морских слонов: снег под слонятами протаивает, и иногда они оказываются в глубоких лунках, из которых не могут выбраться. О дружбе с постоянными соседями - чайками и поморниками. О прогулках вдоль побережья на крошечной яхте без мотора. О регулярных вылазках к кладбищу за листьями одуванчиков - единственным источником витаминов. Об альбатросах, морских леопардах и китах.
Только под утро мы выходим из залива и медленно движемся дальше на восток.
2.11 В этот раз я не зря встал к рассвету. На небе ни облачка, море гладкое, как зеркало. Восточная часть острова - самая гористая, непрерывный частокол острых пиков. Еще вчера за ужином я воспользовался моментом и выцыганил у капитана разрешение заходить на самый нос корабля - туда обычно не пускают никого, кроме матросов. Это лучшая позиция для наблюдений за фауной. Часа через два мне удается увидеть южного плавуна - редкого маленького кита. Более крупных китов вокруг по-прежнему десятки, весь горизонт в фонтанах.
Мы заходим в небольшой заливчик под названием Золотая Гавань. Сегодня мне предстоит водить "зодиак" - один из наших шотландцев не в форме после вчерашнего ужина. Хорошо, что волн совсем нет. Я ведь далеко не такой профессионал по этой части - еще уронил бы кого-нибудь в воду...
Как и все прочие фьорды Южной Георгии, залив окружен высокими горами. С одной стороны спускаются два эффектный ледопада, на другой часам к девяти "включаются" несколько стометровых водопадов из тающего на склонах снега. Навстречу кораблю вылетает пара белых ржанок - странного вида птиц, немного похожих на голубей с головой курицы. В Антарктике они выполняют функцию мусорщиков, поэтому обычно встречаются возле колоний пингвинов и полярных станций. Полет у них с виду неуклюжий, однако на зиму они улетают в Патагонию, пересекая океан. Они совершенно не боятся людей, расхаживают по перилам палубы и поразительным образом оказываются на всех фотографиях, снятых в этот день на борту.
Главная достопримечательность залива - колония королевских пингвинов. Их тут немного, всего тысяч пять (на острове Кергелен есть колония в триста тысяч). Большинство птенцов уже ростом почти со взрослых, но по-прежнему представляют собой шары из бурого пуха. Они стоят кучками по нескольку десятков, так называемыми "детскими садами", в окружении котиков и морских слонов. Пингвинята такие толстые, что не могут опустить крылья. Выше на склонах толпятся небольшие пингвины папуа, черно-белые с красным носом и белой полосой позади глаз.
Я провожу полдня, выписывая на лодке круги по заливу. Вокруг плавает несколько совсем маленьких, размытых волнами айсбергов. По-английски они называются bergy bits. Моряки их ненавидят, потому что их не видно на радаре и практически невозможно заметить ночью или в туман. Но они бывают очень красивыми, причудливых форм и расцветок, а здесь к тому же служат игрушками для молодых морских котиков, которые съезжают с них, как с горки, играют в "царя горы" или раз за разом прыгают с верхушки в воду.
К тому времени, как последние из пассажиров возвращаются на борт, становится совсем тепло. Филиппинцы-повара жарят на палубе шашлыки, вокруг в шезлонгах загорает народ - Таити, да и только. А вокруг проносятся по волнам стаи пингвинов, уходя в океан или возвращаясь к птенцам. Плавают за кормом королевские пингвины очень далеко - к Полярному фронту, от некоторых колоний это больше пятисот километров в один конец.
2.12 Наша последняя остановка на Южной Георгии - Drygalsky Fjord, узкий залив на юго-восточной оконечности острова. Он стиснут километровой высоты скальными стенами, с которых спускается пять больших ледников. Это самое холодное место на острове, поэтому тут живут антарктические тюлени Уэдделла, а в скалах гнездятся снежные буревестники. Больше, кроме нескольких пар белых ржанок и чаек, во фьорде нет ничего живого. Вода тут зеленовато-серая от мельчайшей скальной пыли, выносимой с ледников подледными ручьями.
Наш капитан считается одним из лучших в Антарктике, и не зря: ему удается не только провести корабль по узкому фьорду, но и развернуться в конце, в двух шагах от синих обрывов ледников. К этому времени солнце заходит за горы, и сразу становится холодно. Народ с палубы в буквальном смысле ветром сдувает: сердитые воздушные потоки скатываются с ледников, вспенивая воду. Проходя мимо мостика, я бросаю взгляд на барометр: давление стремительно падает.
На палубе нас остается всего трое, самых выносливых. Корабль выходит из залива и поворачивает на юг. Справа обрывается в море мыс Разочарования, самая южная точка острова. Название дано Джеймсом Куком, который, обогнув мыс, понял, что открытая им земля не является частью гипотетического Южного Континента. (На самом деле до Кука остров видели капитаны нескольких китобойных судов, но Кук об этом не знал, и в любом случае он был первым, кто высадился на берег и нанес очертания островов на карту).
Еще несколько минут, и мы видим весь юго-западный берег острова, уходящую вдаль белую стену. Свежий снег лежит на склонах почти до самого прибоя. Климат на этой стороне гораздо хуже, чем на северо-восточной. Увидеть весь остров целиком, как сейчас, мало кому доводилось. Солнце садится, горы становятся кроваво-красными, над ними поднимается полная луна, а между кораблем и берегом качается на тяжелой зыби ярко-голубой айсберг.
Проходит каких-то полчаса, и из цветов вокруг остается только серый. Мы входим в туман, начинает идти мелкий колючий снег. На перилах замерзают соленые брызги. Я доползаю до каюты, раздеваюсь и бросаю последний взгляд в иллюминатор. Море уже все в пене от ветра, корабль довольно ощутимо качается.
Скорей бы утро.
Рай земной - пляжи южных морей:
Солнца блики, как россыпь улыбок,
Волны теплые - прыгай скорей!
Чудо-краски коралловых рыбок...
Мы сегодня в широтах других:
Море здесь - словно хищник голодный,
Его ненависть в шквалах тугих,
В качке нудной и брызгах холодных.
Напряженно гудит каждый трос,
На снастях быстро лед нарастает,
И смеется нам всед альбатрос,
Среди шторма беспечно летая.
Ни секунды нельзя отдохнуть,
Не согреет ни кофе, ни водка,
Пересечение
- Айсберги! - говорил Митрич насмешливо. - Это
мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Айсберги,
Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи...
Илья Ильф, Евгений Петров. Золотой Теленок
3.1 Корабль продолжает двигаться на юго-запад по покрытому пеной и прионами Южному океану - точнее, по морю Скотия. Это внутренняя часть вытянутой дуги, образованной длинным подводным хребтом под тем же названием, соединяющим Анды с горами Антарктического полуострова. Южная Георгия на севере, Южные Сандвичевы острова на востоке и Южные Оркнейские острова на юге - вершины хребта. Миллионы лет назад дуга была прямой линией и служила сухопутным мостиком между Южной Америкой и Антарктидой. Потом движение тектонических плит разорвало мостик и вытянуло далеко к востоку.
Похожая история у Кубы и прочих Антильских островов: когда-то они были на месте нынешней Центральной Америки, потом их "отнесло" на восток, а вместо них с запада "приплыла" другая островная цепочка и образовала новый мост между Северной и Южной Америкой.
На Южные Сандвичевы острова круизные суда практически никогда не заходят, и вообще там редко кто бывает, даже полярных станций нет. Во-первых, они отовсюду далеко, кроме разве что Южной Георгии, во-вторых, там нет защищенных бухт и почти всегда штормит. Это цепочка действующих вулканов, на одном из которых гнездится свыше миллиона антарктических пингвинов. Говорят, что дымящийся конус черного базальта, почти до самой кромки кратера покрытый пингвинами - удивительное зрелище. Формально острова - часть британской территории SGSSI (South Georgia and South Sandwich Islands).
За пределами двухсотмильной зоны вокруг британских островов лежат обширные акватории, никому не принадлежащие. Рыбу, кальмаров и криль там добывают все, кому не лень; правила по охране альбатросов и квоты теоретически существуют, но почти не контролируются. Огромных косяков промысловых рыб, вроде сельди, минтая и сардин северных морей, в Южном океане нет - их место занимают кальмары. Единственной по-настоящему многочисленной рыбой раньше была нототения, но в 1969-70 гг советский рыболовный флот пракически истребил ее всего за два года, и с тех пор косяки так и не восстановились.
Сейчас основной объект промысла в здешних водах - антарктический клыкач (Patagonian toothfish), двухметровая хищная рыба, обитающая на глубине около километра. Мясо клыкача очень вкусное и продается в ресторанах мира за большие деньги под названием "чилийский морской окунь". Это на него ставят бесконечно длинные переметы с сотнями крючков. Формально лов регулируется международными соглашениями, а браконьеров пытаются высматривать со спутников. Тем не менее запасы клыкача быстро тают. Рыболовные суда одно за другим переходят на мелкую рыбку под коммерческим названием "антарктическая макрель", криль и кальмаров. Процесс постепенного опустошения океана продолжается, и не только в Антарктике. Шесть миллиардов человек непросто прокормить.
Кроме Южных Сандвичевых островов, на этой широте нет ничего, кроме крошечного необитаемого островка Буве еще на две тысячи километров к востоку. Он принадлежит Норвегии и является самым удаленным от прочей суши островом в мире.
К полудню снег переходит в дождь, но температура воды медленно снижается. Прионов все меньше: мы очень далеко от земли, поэтому вокруг только те птицы, которые не гнездятся в этом году.
Моя каюта в самом носу, на нижнем уровне и к тому же по правому борту, поэтому мой иллюминатор больше всего заливает волнами. Когда он оказывается под водой, я вижу кальмаров: стремительные золотистые торпеды, стайками несущиеся сквозь серую толщу. К вечеру их становится больше: хищники поднимаются к поверхности вслед за розовыми облачками криля. Иногда кому-то из моллюсков удается поймать рачка у меня на глазах: щупальца на мгновение раскрываются, как цветок, и снова складываются, а задержавшийся кальмар уносится вдогонку за косяком.
Кальмаров в Антарктике около сорока видов, а в мире - сотни; каждый год открывают несколько новых. Держать их в аквариуме почти никогда не удается, поэтому про них мало что известно. Вполне возможно, что некоторые из них - такие же разумные существа, как осьминоги и дельфины.
За кальмарами охотятся морские слоны, приплывающие сюда с Южной Георгии и других далеких островов. Их круглые серые головы лишь на секунду-две показываются над водой в промежутках между погружениями. При необходимости морские слоны могут нырять на полтора километра.
С наступлением ночи впереди появляется странное белое зарево. Из-за тумана я долго не могу понять, что это такое, пока мы не оказываемся совсем близко. Озаряя небо и море нестерпимым сиянием, на волнах качается кальмароловное судно. Оно увешано сотнями ламп дневного света, привлекающими моллюсков. Команды таких судов вынуждены работать в масках и темных очках, обмазавшись с ног до головы защитным кремом, чтобы избежать ожогов ультрафиолетом. Из-за яркого света эти корабли отлично видно из космоса. Вдоль бортов торчат десятки длинных стальных удочек, со страшной быстротой погружающих в море и выдергивающих обратно длинные тросы со множеством крючьев. Издали это напоминает кошмарное насекомое-монстра. Каждую секунду сотни подцепленных крючьями кальмаров летят в желоба по бокам судна и, еще живые, отправляются на переработку.
3.2 Утром мы пересекаем 60-ю параллель - "политическую границу" Антарктики. Светает здесь в три часа. Вокруг почти ничего не видно. О том, что мы проходим над глубоководным желобом, можно догадаться по появляющимся время от времени китам - кашалотам и бутылконосам. До дна здесь больше пяти километров.
Вода чуть теплее нуля. Субантарктические птицы - альбатросы, прионы, тайфунники - почти исчезли, вместо них вокруг летает множество коричнево-белых капских голубков и серебристо-серых глупышей. Вот-вот должны показаться Южные Оркнейские острова, поэтому я торчу на носу, несмотря на дождь и ветер.
У корабля интересная аэродинамика: на носовой палубе всегда есть определенное место, где меньше всего дует. Его точное положение зависит от курса корабля по отношению к ветру. Сегодня этот пятачок расположен чуть левее центра палубы. Требуется несколько минут хождения взад-вперед, чтобы его отыскать.
Но даже в этом заветном месте я довольно быстро замерзаю. Пару дней назад мне удалось-таки напроситься на предложение заходить погреться на мостик, куда обычно никого не пускают, кроме "командного состава" и рулевых. Там ненамного теплее (окна приходится держать открытыми, чтобы не запотевали стекла), но по крайней мере не так ветрено. Я стараюсь не злоупотреблять приглашением, и провожу на мостике не больше часа в день.
На экране радара - многочисленные айсберги, прячущиеся в тумане. Некоторые из них больше километра в поперечнике. Острова уже совсем близко: море вокруг сплошь в прыгающих пингвинах. Кормящихся пингвинов в плохую погоду трудно разглядеть: из волн торчат только голова и кончик хвоста. Но на пути от колоний к местам нагула и обратно стаи птиц двигаются по поверхности, постоянно выпрыгивая из воды, как дельфины.
Иногда мы замечаем плавающие вокруг птичьи шкурки. Это работа морских леопардов: поймав и убив пингвина, тюлень в буквальном смысле вытряхивает его из шкуры. Но самих хищников не видно.
Наконец туман немного расступается, и я выскакиваю с мостика на палубу, выхватывая из сумки обе камеры сразу.
Остров Коронации бело-черной стеной маячит впереди. Горы там чуть больше километра в высоту, но смотрятся не хуже Гималаев: все в нагромождениях льда и снега. Все остальное видимое пространство покрыто ярко-синими айсбергами. Многие из них совсем маленькие, другие - огромные, с плоским верхом. Это так называемые tabular icebergs, они откалываются от шельфовых ледников далеко к югу. Чем старше лед в айсберге, тем ярче синий цвет. Иногда такую "льдинку" не видно в тумане, но о ее присутствии можно узнать по размытому голубому сиянию. Некоторые айсберги настолько большие, что плоская верхняя часть торчит из тумана и освещена просачивающимся сквозь облака солнцем. Тогда к небу поднимается видимый издалека столб синего света.
Попадаются еще зеленые айсберги. Они окрашены водорослями: если лед зеленый, значит, айсберг недавно перевернулся.
Наша задача - пройти по проливу между островами и высадиться в Галечной бухте (Shingle Cove) на южном берегу. Там большая колония антарктических пингвинов, к тому же это одно из немногих мест в Антарктике, где есть трава и моховые подушки.
Но туман снова сгущается, и корабль останавливается. На экране радара видно, что пространство впереди сплошь забито айсбергами. По словам капитана, многие из них сидят тут на мели уже не первый год. Их становится все больше, потому что ледники Антарктиды постепенно разрушаются. В просветы тумана видно снежных буревестников, порхающих вдоль синих стен.
За плавание в таких условиях отвечает ледовый капитан, пожилой норвежец. В прошлом году судно получило довольно серьезную вмятину, ударившись об айсберг, так что теперь оба капитана нервничают и двигаться дальше отказываются. Мы разворачиваемся и идем на северо-запад - там по крайней мере проглядывает солнце. На то, чтобы обогнуть остров с запада, уходит несколько часов. Времени на высадку четырехсот пассажиров уже не остается, и после короткого обсуждения мы решаем идти дальше. Может быть, удастся успеть две высадки в разных местах на следующий день.
3.3 Погода постепенно налаживается, и под вечер мы видим первый по-настоящему большой айсберг - километров пять в длину. Он еще белый. Словно плавучий аэродром, гигантская льдина медленно дрейфует из моря Уэдделла в море Скотия.
Кое-где на льду виднеются кучки маленьких, черно-белых пингвинов Адели. Это самый многочисленный пингвин, гнездящийся по всем побережьям Антарктиды, вплоть до 78-й параллели. В отличие от других пингвинов "адельки" линяют не на берегу, а на ледовых полях или айсбергах.
В последние годы антарктическая фауна оказалась в сложном положении: на юге растет озоновая дыра, с севера наступают более северные виды, пользующиеся потеплением климата. Из многих периферийных гнездовий пингвины Адели уже вытеснены чуть более теплолюбивыми антарктическими пингвинами. Несколько колоний перестали существовать из-за близости научных станций или потому, что гигантские айсберги с разрушающихся шельфовых ледников блокируют доступ к открытому морю. Антарктика кажется практически не затронутой деятельностью человека, но этот хрупкий мир уже нами необратимо изменен, и может погибнуть совсем.
На этой широте темнеет всего на пару часов, так что спать мне некогда. Все время боюсь пропустить что-нибудь интересное. Но сегодня больше ничего не происходит, только под вечер попадается антарктический буревестник - редкая в этих широтах птица, обычно встречающаяся летом гораздо дальше к югу.
3.4 Утром на небе ни единого облачка. Мы плывем по проливу Брэнсфилд, который в туристических проспектах называют "Аллеей Айсбергов." Множество ледяных великанов приплывает сюда по течению из моря Беллинсгаузена. Вокруг их сотни, и каждый по-своему красив. Мне приходится выбирать самые замечательные - всех ведь не сфотографируешь. Почти все еще белые или бледно-голубые, но многие изрядно подмыты волнами, и за ними тянется по поверхности моря шлейф мелких обломков. Кое-где прибой выгрыз глубокие синие пещеры или украшенные сосульками арки.
Слева тянется цепочка низких заснеженных островов, а вскоре впереди появляется длинная пологая гряда, покрытая ровным плащом ледяного поля. Благодаря необыкновенно чистому воздуху с крыши мостика можно проследить взглядом берег километров на сто к югу. Это оконечность Антарктического полуострова, самой северной части материка Анарктиды.
Мы заходим в небольшой залив Надежды, один берег которого полностью покрыт льдом, а другой - каменистыми россыпями и выходами скал. Всего два процента территории континента свободны ото льда: это нунатаки (торчащие из ледяной толщи вершины гор) и оазисы (прибрежные участки). Перед нами - оазис. Здесь довольно тепло, градуса два-три, но с юга дует холодный ветер.
На широком, ровном склоне расположена колония пингвинов Адели, около ста тысяч пар. В последние годы к ним присоединились пингвины папуа и антарктические, но численность "аделек" пока не снижается. Издали гнездовье выглядит как россыпь больших розовых проплешин (помет у птиц розовый из-за пигментов, содержащихся в криле).
Начинается долгий процесс высадки пассажиров. Им разрешается провести на берегу всего сорок минут, причем они должны оставаться на тропинке длиной около ста метров, которая немного не доходит до колонии. Параллельно тропинке идет "пингвинье шоссе" - основной путь от пляжа к гнездам. По нему тянутся встречные цепочки сотен птиц, деловито семенящих вверх или вниз. Движение на "шоссе" левостороннее. Кое-где оно проходит по скользким пятнам утоптанного снега. Пингвины, идущие вниз, просто съезжают на животе, а идущим вверх приходится использовать клюв в качестве ледоруба, втыкая его в снег и подтягиваясь.
Вокруг виднеются "детские сады" - толпы пингвинят от дюжины до нескольких сотен. По правилам антарктического туризма, нельзя подходить к фауне ближе десяти метров. Поэтому познакомиться с ними мне пока не удается.
За чистотой в колонии следят белые ржанки и жуликоватого вида антарктические поморники.
Антарктический полуостров - "курортная зона" континента. Здесь сосредоточено большинство оазисов и научных станций. Только здесь есть цветковые растения - две крошечных травки, куртинки которых очень трудно найти среди камней. Вокруг колонии растут разноцветные лишайники и странные зеленые водоросли, под которыми мне удается обнаружить крошечных клещиков и бескрылых мошек. Некоторые из камней - куски бурого угля, остатки покрывавших когда-то Антарктиду густых лесов из южного бука. В те времена здесь водилось много интересного: гигантские хищные птицы-диатримы, сумчатые звери, пингвины в рост человека. Еще раньше, семьдесят миллионов лет назад, континент населяли удивительные динозавры: теплокровные, покрытые перьями, с большими глазами, приспособленными ко мраку полярной ночи.
Дно моря у берега почти безжизненное, потому что зимой льды выскребывают его дочиста. Но чуть глубже, наверное, жизнь бьет ключом. Возвращаясь на лодке к кораблю, я замечаю в воде гигантского хищного червя - немертину, очень медленно плывущего куда-то. Длиной он метров пять (самые крупные бывают в шесть раз длиннее), а толщиной примерно с руку. Я пытаюсь его поймать, но он резко изгибается и высовывает заостренный хоботок. Выяснять, действует ли яд на человека, мне не хочется.
3.5 Наша вторая высадка - на аргентинской станции Эсперанса у входа в залив. Я ожидал, что это будет самой скучной частью маршрута. И ошибся.
До подписания Антарктического Соглашения, объявившего всю территорию южнее 60-й параллели ничейной, около десятка стран претендовали на разные участки Антарктиды. (Советский Союз почему-то этого не делал, хотя первой достигла материка российская экспедиция Тадеуша фон Беллинсгаузена, или, в транскрипции советских учебников, Фаддея Беллинсгаузена и Лазарева).
Аргентина подписала соглашение, но по-прежнему считает всю Западную Антарктику своей. При этом границы "аргентинского сектора" образованы меридианами Огненной Земли (ныне преимущественно чилийской) и Южных Сандвичевых островов (которые аргентинцы тоже считают своими, поскольку это как бы приложение к Южной Георгии, которая как бы приложение к Фолклендским островам, которые, конечно, неотъемлемо аргентинские, несмотря на наличие там двух тысяч жителей-англичан). Чили тоже претендует на Полуостров, но все-таки не настолько серьезно. Для аргентинцев это национальная идея фикс. Во всей стране вы не найдете ни одной карты, на которой страна была бы показана без Фолклендских островов (увеличенных втрое, без населенных пунктов и дорог) и огромного куска Антарктиды, превосходящего по площади Аргентину в несколько раз. Их упоминают во всех прогнозах погоды; в каждой деревне есть улица Мальвинских островов. Чиновник, который вместо полного названия южной провинции "Tierra del Fuego, Islas Malvinas, Georgia del Sur y Antartica Argentina" скажет просто "Tierra del Fuego", автоматически вылетает с работы. В школах с детьми проводят специальные уроки "географического патриотизма". Аргентина официально заявила, что будет возражать против продления Соглашения (срок которого истекает в 2041 году), и готовится начать добычу бурого угля в Антарктике и нефти на шельфе.
Всенародный маразм не знает границ. На аргентинские станции периодически доставляют самолетом беременных женщин, чтобы факт рождения там аргентинских младенцев послужил дополнительным аргументом в поддержку территориальных претензий. Сами станции - настоящие "потемкинские деревни". Часть зданий там сдается в аренду японским ученым, а аргентинский персонал - в основном женщины с маленькими детьми. Их обязанность - при появлении туристов вытаскивать несчастных бледных детишек на улицу и играть с ними в снежки, изображая счастливую семейную жизнь. Дети от этого, видимо, уже совершенно опухли и после первого же снежка начинают в голос реветь.
Наше пребывание на станции должно было заключаться в обязательной для всех (туристов, гидов и даже водителей "зодиаков") двухчасовой агитационной экскурсии по зданиям станции, с посещением ресторана и сувенирного магазина.
Из всех политических лозунгов "территориальная целостность" почему-то вызывает у меня наибольшую ненависть. При виде политика, для которого люди - пешки в борьбе за идеи вроде "каждая пядь родной земли священна" и "эти горы наши, потому что близко", у меня возникают желания преимущественно уголовно-хирургического характера. Об участии в экскурсии не может быть и речи.
Никто из моего начальства по-испански не говорит. Едва оказавшись на берегу, я подхожу к аргентинскому политработнику:
- Здравствуйте, я ученый-зоолог из России. Говорят, что у вас на станции особо успешно ведется борьба с мусором. Нельзя ли мне пройти по окраинам и посмотреть?
Советские станции "славятся" завалами мусора, так что желание перенять опыт выглядит естественно. Польщенный комиссар выделяет мне в сопровождающие Диего, местного зоолога. Я спешу к своему начальнику - представителю турфирмы, который осуществляет дисциплинарный надзор за непослушным отрядом гидов - и сообщаю:
- Они тут просят помочь какую-то ерунду с русского перевести. Можно, я сначала на экскурсию схожу?
Компания очень заботится о поддержании хороших отношений с персоналом станций. Ссора может дорого обойтись: разрешения на высадку не дадут или о каком-нибудь нарушении экологических правил, вроде приближения к пингвинам, настучат. Начальник чуть ли не пинками отправляет меня вслед за Диего.
Надо отдать аргентинцам должное: мусора на станции и вправду нет. Бумажки-то ветром уносит, но ржавых железок или битого стекла я тоже не заметил.
Два зоолога всегда найдут общий язык. Через пять минут мы уже за холмом, бодро шагаем по пляжу к виднеющейся вдали залежке тюленей Уэдделла.
Тюлени толстые, ленивые, серебристо-серые, с восхитительным добродушно-сибаритским выражением морды. При почесывании брюшка они улыбаются - никогда бы не поверил, если бы сам не видел. Жизнь у тюленей Уэдделла непростая: они водятся дальше всех млекопитающих на юг, даже зимой не покидают антарктических побережий, и вынуждены зубами прогрызать лунки в достигающем трехметровой толщины льду. Умирают они обычно не от старости, а от того, что зубы стираются. Питаются они донными рыбами, умеют очень глубоко нырять и пользуются эхолокацией, как дельфины.
Чуть дальше у самого берега торчит на мели айсберг, на котором возлежат маленькие, изящные тюлени-крабоеды. Название неудачное: питаются они крилем. Зубы у крабоедов совершенно уникальные, очень сложной формы, и образуют планктонный фильтр. Пассажиры круизных теплоходов редко их видят, потому что крабоеды круглый год живут на плавучих льдах, которых корабли избегают. Между тем это самые многочисленные крупные млекопитающие на Земле, не считая человека и домашних животных: в Антарктике их около тридцати миллионов.
Мы с Диего заходим к маленькому озеру на окраине станции, где водятся единственные в Антарктиде пресноводные животные - крошечные червячки. Потом, весело болтая, идем к краю колонии пингвинов, которая начинается в двух шагах от последнего здания, и он говорит:
- Слушай, ты тут посиди часок-другой, посмотри пингвинов, а я пойду пообедаю. Как соберешься на корабль возвращаться, постучи вон в тот балок, я тебя обратно сопровожу.
Слева от меня начинается море "аделек", справа скромной кучкой стоят несколько антарктических (chinstrap penguins). Советские моряки прозвали антарктических пингвинов "ментами" за черную полосу поперек горла, словно ремешок от фуражки.
Пингвины совсем не боятся человека, если к ним не подходить, а подползать. Не прошло и получаса, а я уже в середине одного из "детских садов". Куртку я снял, пингвинята вскоре понимают, что об меня можно погреться, и плотно обступают со всех сторон. Солнце слегка затянуло облаками, но пух у птенцов обладает способностью собирать солнечное тепло, даже если его совсем мало. Поэтому коричневые пушистые шары почти горячие на ощупь. Время от времени с берега приходит один из родителей, от нашей толпы отделяются двое пингвинят ("адельки" обычно откладывают два яйца) и с громкими криками устремляются за ним. Взрослый пингвин поначалу пытается уклониться от бегущих следом птенцов, но вскоре останавливается и кормит их по очереди. Затем он ковыляет к морю, а молодняк семенит обратно к нашему "детскому саду" и пытается протиснуться в середину.
3.6 По пути к кораблю замечаю над отмелью у пляжа облачко маленьких птичек - вильсоновых качурок. Обычно они встречаются в открытом море. Тут я вспоминаю, что у Криса есть Мечта.
- Представляешь, - жаловался он мне несколько дней назад, - качурки в честь моего прадеда названы, а я их ни разу близко не видел. То есть они по всем океанам водятся и все время на глаза попадаются, но толком рассмотреть трудно. Говорят, у них перепонки на лапках ярко-оранжевые...
Бегу за Крисом, притаскиваю его к пляжу и демонстрирую перепонки.
Прадед Криса Эдвард Вильсон был первым человеком, сумевшим добраться зимой до колонии императорских пингвинов, которые, как известно, гнездятся полярной ночью. Позже он и еще три человека погибли вместе с Робертом Скоттом на обратном пути от Южного полюса.
Должен признаться, что к Скотту я отношусь без особой симпатии. Он был плохим руководителем и бестолковым организатором; ему явно не хватало независимости мышления, столь необходимой серьезному путешественнику. Если бы ему удалось вернуться с полюса живым, его, вероятно, отдали бы под суд за злоупотребление властью. Большинство персонала его первой экспедиции не согласилось участвовать с ним во второй. (Люди, бывавшие в высоких широтах с Амундсеном и Шеклтоном, готовы были потом идти за ними на край света). Его поход к полюсу был обречен на неудачу, но он не повернул обратно, даже когда это стало очевидно. Годом раньше Шеклтон, оказавшись перед тем же выбором, вернулся, не дойдя девяноста миль, но сохранив жизнь себе и товарищам.
Амундсен был полной противоположностью Скотту. Это ему принадлежит фраза "все приключения являются следствием плохой организации". До полюса он домчался на собачьих упряжках - быстро и без приключений, хотя трасса оказалась сложнее той, по которой шел Скотт. Скотт считал возню с собаками и использование эскимосской од&#